– Точно. Государь требовал выбить турок с перевала как можно быстрее, а генерал Радецкий тянул – и по сугробам идти не с руки, и сил маловато. А мы сидим, мерзнем. И вот в один из дней объявили нам общее построение. Ну, думаем, сейчас приказ дадут. Но приезжает сам Радецкий, а с ним дама. Дарья Васильевна Зубатова.
– Она тогда, наверное, еще не очень старая была?
– Да бог знает, – нахмурил брови Ламарк. – Женщина и женщина. Я ж тогда зеленый был, мне все барышни больше двадцати старыми казались. Повел, значит, ее Федор Федорыч вдоль всего строя. Мы уже задубели все, а она идет, не дрогнет, и как будто не холодно ей вовсе. А возле некоторых останавливалась и что-то им говорила. И нам с товарищем тоже сказала, когда мимо шла.
– И что же?
– Прищурилась так хитро и молвила:
– А товарищ ваш – он кто?
Ламарк вместо ответа махнул головой наверх, где на стене висел портрет московского градоначальника Русланова.
– Ого, – восхищенно отозвался Митя.
– А вечером, стало быть, я разговор подслушал, когда на карауле у офицерской палатки стоял. Они цифры обсуждали. Как сейчас помню, Зубатова Радецкому говорит:
Ламарк задумался, и на лбу его прорезались глубокие складки.
– А что дальше было? – тихо спросил Самарин.
– А наутро наступление на турецкий лагерь началось. Основные части обходными пошли слева-справа, а мы в резерве стояли. Радецкий с горы наблюдал и в какой-то момент понял, что положение не ахти. И бросил нас во фронтальную атаку – прямо через снег и овраги.
– Я читал про это в учебниках, – вспомнил Митя. – Этот внезапный маневр Радецкого назвали самоубийственным и дерзким. Но он позволил отвлечь турок, и это сражение для нас закончилось победой. Только потери в той центральной дивизии были очень большие…
– Тысяча семьсот тридцать два человека. Из семи тысяч.
И тут до Мити дошло.
Оба помолчали, как будто поминая павших.
– Кстати, полковник Соколов и сам в том бою полег. Donnerwetter![11] Зубатова даже ему не сказала.
– Думаете, она знала?
– Уверен. Я ее потом спросил много лет спустя. Она сделала вид, что не помнит. Но я по глазам видел – еще как помнит.
– Но в этих смертях же нет ее вины? Она просто озвучила то, что чувствовала… или как там у них, магов, это работает. И генералу сказала: «Сам решай». Он и решил.
– На войне, Дмитрий, как говорят, все средства хороши… Да что там, дело былое.
– Карл Иванович, а тогда, когда вы ее первый раз видели, на ней перстень был?
– С красным камушком? Был, конечно. Я хорошо запомнил. У меня руки в варежках окоченели, а дама зимой без перчаток.
– Спасибо. Это очень поможет.
– Ладно, что-то разболтался я с тобой. Иди давай, работай. И гордость свою засунь… Ну ты понял куда. Если надо для дела – извернись, а добудь, что нужно.
– Есть, Карл Иванович!
– И еще, Дмитрий. – Ламарк вдруг стал совсем серьезным. – Инспекция к нам едет из Петербурга. Так что ты это… поаккуратней будь. Дела, хвосты, бумаги в порядок приведи. Эти придираться будут к любой мелочи. Не надо давать им повода.
– Выполню, Карл Иванович, – кивнул Митя.
Из кабинета начальника сыщик вышел в глубокой задумчивости. Хороший все-таки у него шеф. В меру строг, почти всегда справедлив. И столько интересного знает. Митя смутно помнил, что Ламарк участвовал в Османской войне, но даже не догадывался, что тот попал в самый эпицентр драматических событий. Собственно, как и сам Митя четыре года назад на исходе Великой войны.
Как интересно судьба поворачивается.
И каким невероятным образом там оказалась магесса Смерти Дарья Васильевна Зубатова? Да еще и в таком необычном качестве.
В Митином батальоне штатный некромант тоже имелся. Но там у него задача была простая, хоть и трагичная – помогать с опознанием. С каждого солдата был снят ментальный слепок, как называли это маги. Некромант помнил их все.
Самое мучительное занятие после боя – собирать убитых. И хорошо, если труп более-менее целый, у него не пострадало лицо или остался солдатский жетон. А если просто отдельно лежит рука? Или нога? Для таких случаев и звали некроманта, который безошибочно определял принадлежность.
Та еще работа. Но кто-то должен делать и такую.
Но использовать некроманта в качестве счетчика предполагаемых потерь? О таком Митя слышал впервые.
Любопытно.
И какую роль в этой смертной бухгалтерии сыграло кольцо?
На следующий день Вишневский молча пододвинул к сыщику новый конверт с восьминогом. На этот раз потолще предыдущего. Неужели бюрократы пошли на уступки?
Митя вытащил первый лист, бегло прочитал.
– Ну, что там? – снова подскочил от нетерпения Мишка.
