Через некоторое время комната погрузилась в полную темноту. А потом октаэдр засветился на гранях призрачным светом, встал на один из углов и начал медленно вращаться. Лица сидящих за столом осветились голубоватым сиянием.
– Возьмитесь за руки, – сказала мадам Сима.
Соня протянула руки и крепко сжала Митины пальцы справа и матушкины слева.
Сияние от кристалла, казалось, распространяет вокруг себя холод. А потом по комнате пронесся действительно ледяной сквозняк, несмотря на плотно закрытые окна.
Магесса запрокинула голову и издала низкий стон. Чем-то он походил на песню – на одной приглушенной тоскливой ноте.
Октаэдр пошел лихорадочными всполохами, погас полностью на пару секунд, а потом засветился снова – ярко и ровно.
Сидящие за столом обомлели.
Мадам Сима все так же сидела на своем месте. Только платье и вуаль теперь на ней были снежно-белые.
– Зачем вы призвали меня? – спросила она чужим хриплым голосом, от которого у Сони по коже побежали мурашки.
– Кто вы? – дрожащим голосом отозвалась Ангелина Фальц-Фейн.
– Николай Васильевич Гоголь, урожденный Яновский. Великий русский художник слова.
– Это он, это он, – зашептались гости.
– Как ваше… э-э… самочувствие, господин Гоголь?
– Состояние мое non vale un fico[15], как говорят итальянцы. Но все же поприличнее нынешней русской литературы.
– Как верно замечено, Николай Васильевич!
– Век новый, а изъяны прежние, – наставительно отозвалась магесса. – Бывают сочинения, которые, хоть и выкроены недурно, но сшиты кое-как белыми нитками, подобно платью, приносимому портным только для примерки.
– Кстати, о платьях, – вклинилась княгиня. – Господин Гоголь, вы не могли бы предсказать, что случится в моде нынешним летом? Позволено ли будет талии и дальше опускаться на бедра? А плиссированные юбки с вытачками? Они вернутся?
Мадам Сима даже под вуалью казалась слегка озадаченной, но быстро пришла в себя. Платье медленно сменило цвет на фиолетовый.
– Что за злосчастие – перенимать все до последней безделушки благодаря обезьянству моды! Гоните роскошь. Покамест нет других дел – уже и это благородное дело. Оно же притом не требует ни суеты, ни издержек. Надевайте одно и то же платье. Словом, гоните эту гадкую, скверную роскошь, эту язву России, источницу взяток, несправедливостей и мерзостей, какие у нас есть.
Теперь обескураженными казались все, кроме мадам Симы. Потом один худощавый господин откашлялся и громко спросил:
– Э-э… Николай Васильевич, что вы думаете о Камчатской железнодорожной концессии? Стоит ли вложить туда средства? Доходность обещают высокую.
– В ваших нынешних проектах видна скорее боязнь, нежели предусмотрительность. Все мысли ваши направлены к тому, чтобы избегнуть чего-то угрожающего в будущем. Не будущего, но настоящего опасайтесь.
– Это он о чем? – тревожно зашептал господин. – Чего опасаться? Может, акции Липецкой кирпичной фабрики продать? Вокруг них что-то нехорошие слухи пошли.
– Милый, духи всегда говорят иносказательно, – сжала его пальцы супруга. – Их пророчества можно истолковать по-разному.
– Мне не надо по-разному. Пусть выразится более определенно.
– Грех вам, если вы станете продолжать сердиться на меня за то, что я окружил вас мутными облаками недоразумений, – поучительно произнес «Гоголь».
– Простите, уважаемый дух, мы не хотели невольно рассердить вас, – вмешалась княгиня. – И все же, скажите нам со всей откровенностью, зачем вы сожгли второй том «Мертвых душ»?
– Я жгу, когда нужно жечь, и, верно, поступаю как нужно. – Голос магессы звучал уверенно, а наряд ее в это время снова поменял цвет и стал ярко-желтым. – Должно прежде умереть, для того чтобы воскреснуть. Как только пламя унесло последние листы моей книги, ее содержанье вдруг воскреснуло в очищенном и светлом виде, подобно фениксу из костра, и я вдруг увидел, в каком еще беспорядке было то, что я считал уже порядочным и стройным.
– Ах как жаль, что вы не успели заново навести порядок. Русская литература столько потеряла из-за этого.
– Диос с ней, с литературой, – влез в разговор господин, не верящий в спиритизм. – Есть более насущный вопрос. Наполеоновский обоз с драгоценностями. До сражения у Березины он еще был, а после сгинул. Говорят, он в одном из озер на Смоленщине. Дайте подсказочку, Николай Васильевич, в каком пруду искать?
– У хозяина спрашивают показать лучшую вещь в его доме, и сам хозяин не знает, где лежит она, – пространно ответила магесса.
– Понятно, – скривился неверующий господин. – Так и знал, что все это – пустословие.
– Пока вы алчете тайных сокровищ французского коротышки, супруга ваша ищет отрады вне семейного алькова.
– Что-о-о?
– Дорогой, это гнусная инсинуация бесплотной материи, – вспыхнула супруга господина и попыталась вырвать руку, но муж держал крепко. – Николай Васильевич, вам должно быть стыдно совать свой длинный нос в личную жизнь незнакомых людей.
– О, мой нос – очень добрая скотина. – «Гоголь» иронично хохотнул.
– Дома поговорим, дорогая, – пробормотал неверующий господин.
– Николай Васильевич. – Соня снова сделала наивное лицо. – А правда, что вас похоронили за-живо?
