– Да. У нас есть часовня, но Вадим Юрьевич ни разу не проявлял интереса к вере. Он попросил позвать именно этого священника незадолго до смерти.
– Вы знаете о сути их беседы?
– Тайна исповеди, – развел руками Бруханский. – Лишь им двоим известен предмет разговора.
– Я слышал, Чуприянов оставил для сестры какие-то бумаги?
– Верно. Письмо. Она забрала его.
– Вы ознакомились с содержанием?
– Нет. Конверт был запечатан. Не скрою, мы иногда просматриваем корреспонденцию, чтобы предотвратить недобрый умысел или организацию побега. Но если пациент мертв, это уже не имеет смысла.
– Что-то помимо письма?
– Полагаю, он предчувствовал, что ему осталось недолго. В последние дни был беспокоен, жаловался на головную боль. Он оставил просьбу для персонала: в случае смерти связаться с похоронным бюро «Тихий угол», которое возьмет на себя все хлопоты.
– Так и думал, – кивнул Митя. – Что ж, вы мне очень помогли. На этом, пожалуй, закончим.
– Рад был помочь. Но про Визионера не забудьте, прошу вас. Для меня это крайне важно – услышать рассказ живого свидетеля.
– Как-нибудь найду время.
В коридоре сыщик наткнулся на Мишку, вид у которого был шпионский и хитрый.
– Я такое увидел, – зашептал Афремов и потянул Митю за рукав. – Пойдем, покажу.
Они дошли до большой залы, которая, вероятно, служила местом отдыха или общественных занятий. Через стеклянные двери просматривалась вся комната, ярко освещенная солнцем. В ней находились около двадцати человек – кто-то играл в шахматы или лото, другие читали, слушали музыку на патефоне…
– Куда смотреть-то? – спросил Митя.
– Вон, у левого окна. Узнаешь?
Мужчина с окладистой бородой и длинными волосами стоял возле окна, обратив лицо к свету, и улыбался – тихо, безмятежно, благостно. И не переставая вертел в руках резиновый октаэдр.
– Это же… Павел Барышкин![19]
– Он самый, – подтвердил Мишка. – С начала года тут. Санитары говорят, на редкость добрый и обходительный пациент. Мухи не обидит.
– Барышкин-то?
– Я тоже сначала не поверил. Но это правда. Он совершенно изменился.
– Неужели надо сойти с ума, чтобы стать хорошим человеком?
– Ну, если…
– Это был риторический вопрос, Миша.
– Что это значит? – нахмурился Афремов.
– Значит – не требующий ответа.
– Чепуха какая. Если я покупаю пирожок, то отдаю деньги и взамен жду пирожок. Иначе сделка не закрыта. Риторика – на редкость нелепая наука. Так куда мы дальше?
– Ты можешь на службу возвращаться, а мне надо заехать к отцу Илариону.
– А можно мне с тобой? – мгновенно подскочил Мишка.
– Ну, твоя помощь там не требуется. Но если хочешь…
– Хочу!
– Ага. Кажется, я понял. Дочка священника, да? – усмехнулся сыщик.
– Это был риторический вопрос, – пробормотал Мишка и густо покраснел.
Отец Иларион рубил дрова на задворках дома причта[20].
Рукава простой рубахи закатаны по локоть, длинные волосы стянуты на затылке ситцевой лентой, лоб покрыт испариной.
Хрусть!
Березовое полено разлетелось на две половинки с одного удара. Священник поставил на колоду новое и таким же четким замахом разрубил и его. Большая гора чурбаков вокруг извещала о том, что колкой дров отец Иларион занимается уже не менее часа.
– Диос в помощь, – подойдя ближе, вместо приветствия сказал Митя.
Священник молча кивнул и рассек очередное полено. Потом с размаха вонзил топор в колоду и выпрямился, утирая пот со лба.
– Впечатляет, – заметил сыщик. – Нечасто встретишь человека вашего статуса, который бы не гнушался простого физического труда.
– Любой труд во благо, – ответил отец Иларион. – Тяжелая работа дана нам для усмирения гордыни, дабы не возноситься тщеславием над прочими. Чем могу помочь?
– Заглянул уточнить кое-какие сведения. В марте вы навещали своего недавно умершего родственника Вадима Юрьевича Чуприянова в Алексеевской больнице. Это так?
– Истинно, – кивнул священник, неторопливо собирая и складывая чурбаки.
– У вас были близкие отношения с покойным?
– Не сказал бы. Это была единственная встреча за много лет.
– Для чего он хотел встретиться?
– Ради последнего причастия. Он сообщил, что предчувствует близкую кончину, и захотел исповедоваться. Никакой служитель церкви не откажет в такой просьбе.
– О чем он вам сообщил, вы, конечно, не расскажете?
– Тайна исповеди нерушима. Вы как сын священника знаете об этом не хуже меня.
– Просто хотел удостовериться. Знаете, в редких случаях конфиденциальные сведения могут быть разглашены, если они содействуют правосудию или способны предотвратить готовящееся злодеяние. Церковь оговаривает такие допущения.
– Не в этом случае, – сурово отрезал отец Иларион. – Наша последняя беседа с родственником Чуприяновым не содержала признаний подобного рода.
– Для меня этого достаточно. Еще вопрос: Вадим Юрьевич похоронен здесь, на храмовом кладбище?
– Да. Недалеко от Дарьи Васильевны. Там большой семейный участок.
– Благодарю за помощь. Хорошего дня.
Хрясть!
Очередное полено разлетелось на две половины.
