Митя повернул тумблер, и в темноте на стене вспыхнули гигантские огненные буквы: «НЕ ПЕЙ ВИНА! Я ВСЕ ВИЖУ!»
– Не слишком ли… драматично? – поднял бровь Митя.
– Авось проймет. Пьяницу попугать полезно.
Самарин взял со стула пыльное покрывало и накрыл Хауда. Тот сразу же повернулся набок и сложил ладони, пристроив на них сверху обвисшую щеку.
– Что ж вы так пьете, Петр Алексеевич… – тихо проворчал Митя, нечаянно озвучив свои мысли.
– Чтобы забыть, – внезапно ответил Хауд, не открывая глаз.
– О чем забыть?
– О том, что мне совестно.
– Совестно… что?
Но Петр Алексеевич не ответил, а снова засопел.
Какой интересный поворот. Еще минуту назад сыщик намеревался позвонить Кларе Аркадьевне и вернуть несостоявшейся вдове почти живого супруга. Но теперь задумался. Нет уж. Подождет еще день. А с Хаудом стоит наутро еще раз поговорить. Так что Митя запер подсобку, положил ключ в карман и вернулся в лавку. Глеб еще был здесь и с видом азартного знатока осматривал винные стеллажи.
– Надеюсь, мне за спасение утопающего положена какая-никакая награда?
– Я бы не стал распоряжаться чужим имуществом… – засомневался было Митя. – Но Хауд уже столько выпил, что пропажи еще одной бутылки никто не заметит.
– Вот и я так думаю. – Глеб схватил с полки шампанское в золотой фольге с бесстыдно-розовой этикеткой. – У меня свидание вечером. Думаю, дама оценит. И тебя бы позвал с барышней для компании, но ты с тех пор, как влюбился, стал неимоверно скучен. Ну, бывай.
Запирая замок на двери черного хода в винную лавку, Самарин не переставал размышлять. Человек может уйти в такой долгий запой по двум причинам: от великой радости или от чрезмерного огорчения. На веселье этот загул не походил никак. Значит, причина иная? И почему же Петру Алексеевичу так стыдно?
В лавку на Пятницкой сыщик вернулся рано утром, прихватив из трактира напротив горшочек с кислыми щами и банку соленых огурцов, и ожидал встретить Хауда все еще мертвецки спящим. Но к Митиному удивлению, Петр Алексеевич сидел на топчане, завернувшись в покрывало, и при проявлении сыщика испуганно вздрогнул и распахнул страдающие глаза. Выглядел Хауд не лучше, чем вчера, а к обвисшему лицу добавились мешки под глазами. Но по крайней мере, похоронщик был в относительном здравии.
– Это вы? – хрипло произнес он.
– А вас это удивляет? Мы же вчера виделись.
– Не припомню, – помотал головой Хауд, и это простое движение, видимо, вызвало мучительную боль, потому что Петр Алексеевич застонал и схватился рукой за лоб.
– А что помните?
– Ангела, – драматически прошептал Хауд и поплотнее завернулся в плед. В глазах Петра Алексеевича блеснул безумный огонек.
– Понятно, – ответил Митя. – Значит так… Я вам лекарство принес. Примите, а потом поговорим.
Сыщик подтянул к топчану табурет, водрузил на него горшок с супом, открыл банку с огурцами и поставил рядом.
– О боже… – Хауд вцепился в банку двумя руками и стал жадно глотать, пока не выпил весь рассол. Потом схватил ложку дрожащей рукой и принялся громко хлебать суп. Бросил ее и приложился прямо к горшку, звучно чмокая. – Простите…
Митя махнул рукой, прохаживаясь по комнате. Через пару минут обернулся на протяжный вздох. Петр Алексеевич откинулся на стену. По его обвисшим щекам текли слезы.
– Спасибо вам. Вас не иначе ангел послал.
– Тот, которого вы якобы видели? – Митя убрал посуду на пол и сам уселся на табурет.
– Видел! Диосом клянусь, видел! Кудрявый такой, золотоволосый. Он мне нектар в горло лил и приговаривал:
– А потом он мне ночью явился, – продолжил трагическим голосом Хауд. – Огненной палицей своей на стене послание оставил.
– На этой? – показал рукой Самарин.
– На ней, – медленно и осторожно кивнул Петр Алексеевич. – Предупреждение. О последствиях пития.
– Послание – это хорошо, – одобрил Митя и закинул ногу на ногу. – Божественным посланиям надо доверять. Я ведь вас вчера спрашивал, хоть вы этого и не помните. Я спросил, зачем вы столько пьете, а вы мне ответили:
Хауд глубоко вздохнул, закрыл глаза, утер слезу краем покрывала и ответил очень тихо:
– Совестно пить.
– Но все-таки должна быть какая-то более… глобальная причина? Вы что-то натворили? Что-то плохое?
– Ничего, – снова тяжко вздохнул Хауд. – В том-то и дело. Я ничего не натворил. Вообще ничего.
– Не поясните?
