Если "Ведьма" заканчивается на осторожно-оптимистической ноте, сигнализирующей о единении Томасин с природой, то кончина Альбрун ближе к финалу "Под кожей": изнасилованную женщину охватывает пламя, когда она исчезает в пейзаже. В "Хагазуссе", однако, это пламя, созданное ею самой, как адское наказание за то, что она поступила нечеловечески со своим ребенком, а не пафос "Под кожей" по поводу женоненавистнического убийства инопланетянина, который на самом деле находится в процессе становления "человеком". В интервью Фейгельфельд, возможно, ретроспективно пытался связать свой фильм с популярным феминистским прочтением "Ведьмы", однако Квасу Тембо утверждает, что история Альбрун в конечном итоге является историей травмы и трагедии, повторяющейся на протяжении нескольких поколений - особенно если мы последуем примеру самого Фейгельфельда, который в другом месте описывает Хагазуссу не столько как колдовство, сколько как преследование психически больных женщин.49 С точки зрения раннего модерна, колдовство и психические заболевания могли бы показаться одинаково "неестественными", но возвышенный альпийский пейзаж в "Хагазуссе" не дает главной героине настоящего убежища. В отличие от резкого перехода "Ведьмы" в черноту, когда Томасин становится единым целым с лесом, самый откровенно сверхъестественный момент "Хагазусса" - сожжение Альбрун - скорее стирает ее из первозданного пейзажа, а длинный дубль ее огненного конца продолжается на закрывающих титрах. Следуя сдержанному прочтению "Ведьмы" Лорел Цвисслер, я бы утверждала, что изображение преследований Хагазуссы, корни которых, вероятно, лежат в женоненавистничестве и абьюзинге, всего лишь указывает на исторические источники, но в конечном итоге выбор Альбрун убить свою дочь представляется еще более одиноким тупиком, чем вступление Томасин в шабаш ведьм. Таким образом, неослабевающий мрачный финал "Хагазусса" заставляет зрителя почувствовать еще более гнетущую связь между эмоциональной и альпийской безрадостностью.
В завершение этого раздела мы можем кратко рассмотреть первый крупный студийный фильм режиссера Оза Перкинса "Гретель и Гензель": фильм ужасов, поверхностно связанный с "Ведьмой" и "Хагазуссой", но попытка пересказать сказку братьев Гримм как "феминистский" взгляд (а-ля Анджела Картер) на колдовство отражает неумелую попытку примирить стиль пост-хоррора с голливудскими условностями повествования - тем самым бросая в глаза эстетический минимализм и крайний негативизм "Хагазуссы". Несмотря на мистические образы, навеянные фильмами Алехандро Ходоровского, и убедительную аналогово-синтоновую партитуру, напоминающую партитуру фильма It Follows (2014), относительно медленный и атмосферный подход Перкинса к исходному материалу омрачается производным сценарием Роба Хейса - особенно навязчивым, и особенно навязчивым, разоблачающим голосом за кадром (совершенно ненужное дополнение, лишающее психологическое развитие главного героя всякой артхаусной двусмысленности), чей условно счастливый финал навязывает классическую завершенность повествования и идеологическую уверенность. В этом отношении он существенно контрастирует с повествовательной двусмысленностью предыдущих постхоррор-фильмов Перкинса "Дочь черного плаща" (2015) и "Я - симпатичная штучка, которая живет в доме" (2016) (см. главу 7).
Изгнанная матерью, Гретель (София Лиллис) становится главной героиней этой истории - отсюда и ее главная роль в названии. Отказавшись от предложения поработать в борделе, Гретель берет с собой в лес своего младшего брата Гензеля (Сэм Лики), хотя по пути егерь (Чарльз Бабалола) предупреждает ее об опасностях, подстерегающих в лесу. Как и Уильям в "Ведьме", авторитетный мужчина предостерегает женщину-подростка от темных сил, таящихся в лесу, но сироты пренебрегают его советом и вскоре находят дом ведьмы, обеденный стол которой завален лакомствами. Ведьма Хольда (Элис Криге), представленная как типичная карга, приглашает сирот пожить у нее в качестве слуг, но это уловка, чтобы откормить Гензеля, пока Гретель получает наставления, как стать ведьмой самой.
