Post-scriptum (1982-2013) полностью

Первое в своей жизни фанатское письмо я написала Аньес Варда, когда посмотрела ее фильм «Sans toit ni loi» («Без крыши, вне закона»), а второе – Сандрин Боннер. Аньес позвонила мне, чтобы сказать, что она не смогла разобрать мой почерк, и спросила, не хочу ли я встретиться с ней и рассказать, о чем письмо. Вот так мы и встретились, Аньес и я, в парке Со; она рассказала, что хочет снимать фильм о временах года, что-нибудь такое, что не будет походить на классическую полнометражку; мне это пришлось по душе: я была на пороге сорокалетия, и мне подумалось, что я могла бы сняться в нем, просто в виде сидящей на скамейке женщины на фоне опавших листьев. У меня не было времени сниматься в классическом фильме, потому что начинался «Батаклан», все время я проводила в студии с Сержем. Она сказала, что это ей подходит, она хочет проследить за мной в жизни, – так она установила камеру на улице Ла-Тур и в итоге не убирала ее весь год. Для меня это было очень лестно – все-таки я составляла сюжет ее фильма, – для остальных, кто вечно спотыкался о треножники, наверное, слишком неудобно. Я поняла, что ради красоты фильма документалист должен летать, преодолевать препятствия; ее беспокоило то, что в то время кино снимали на 35-миллиметровую пленку, и, пока она ставила подвижную камеру на Елисейских Полях, чтобы заснять мужчину, несущего на плечах ребенка в красной шапочке с помпоном, они успевали почти скрыться из виду; ты все время бежишь за чем-то, что тебя вдохновляет, но, пока ты устанавливаешь аппаратуру, это исчезает; надо быть наготове каждую минуту, это касалось и чувств – она и была всегда наготове.

Бедный Леришом, увидев полупустой «Батаклан» вечером в день премьеры, страшно разволновался, а потом понял, что Аньес удерживала опоздавших снаружи, не давая им войти в зал, потому что хотела спокойно заснять первую песню; я заставила ее поклясться, что она не станет приближаться ко мне со своей камерой, когда я в первый раз поднимусь на сцену. И что же я вижу к третьей песне?.. Аньес и ее команда уже на сцене, снимают меня; однако я должна признать, что такое поведение позволило сделать планы, которые теперь для меня бесценны, как, например, тот, где Серж ругает меня в студии звукозаписи, или тот, где я, совсем потеряв голову, рассказываю ему сон, виденный накануне ночью, в котором я была Жанной д’Арк… Она была бы не прочь сжечь меня в Санлисе, и мне еще пришлось мириться с тем, что меня подняли на смех из-за моего акцента, когда я сказала: «Я выдворю англичан вон из Франции».

У нее были идеи, касающиеся театра, где я играла бы самых разных персонажей, с интервью, с переодеваниями; я ни от чего не отказывалась, хотя некоторые образы меня не привлекали – например, испанская танцовщица, но мне нравилось быть собой и одновременно ею, по сути это был ее портрет, равно как и мой. Мы были как Лорел и Харди, причудливые пейзажи Дали, картины эпохи Ренессанса, Благовещение, которое я приняла за «Донос»[110], что ей понравилось: в небольшом саду в Брюгге ангел направил на меня свой укоряющий перст. Это так забавно – быть ее игрушкой, открытой всему, и ей в том числе.