Я договорилась с Шарлоттой, когда она была еще маленькой, что, если когда-нибудь ее украдут, она напишет мне записку, которую закончит такими словами: «Целую тебя, моя дорогая мамочка», – это будет означать, что дело серьезно, поскольку слащавых слов мы никогда друг другу не говорили. Я полагаю, что в 1987 году не было человека, которого любили и ненавидели больше, чем Сержа, которому завидовали больше, чем ему, и который к тому же шокировал публику, когда на телевидении сжег в прямом эфире 500-франковую купюру. Теперь, по прошествии лет, мне это кажется едва ли не очевидным… Однажды утром, часов в десять-одиннадцать, я пошла открывать дверь в пижаме – накануне я пела в «Батаклане», – на пороге стоял некий господин, который спросил меня, в курсе ли я, что в городе была стрельба, и где сейчас Шарлотта. Я пригласила его войти, поскольку на кухне были мои родители, он заговорил о похищении детей, а потом вдруг замолк, больше он ничего сказать не мог, кроме того что мне необходимо встретиться с его начальником в Уголовной полиции. Я спросила, нельзя ли ему позвонить, потому что мне страшно; я попала на инспектора, и тот сказал, что не может говорить по телефону и сам приедет на улицу Ла-Тур. Все были в растерянности – мама с папой на кухне, я и наш гость, – как вдруг я вижу в зеркало, в котором отражалась входная дверь, Шарлотту – веселую, как воробышек на ветке. «Ее не украли! Она пришла!» – воскликнула я. «О да-а-а, – подтвердил мне посетитель шепотом, – попытка провалилась». Приехал инспектор, мы все сидели на кухне, включая Шарлотту, и он рассказал нам про стрельбу на площади Пантеона; злоумышленники хотели переодеться в полицейскую форму, уговорить Шарлотту сесть к ним в машину, а потом потребовать за нее выкуп, как некогда поступили с месье Азаном. Было около полудня, и я спросила, известно ли об этом кому-нибудь еще. У меня сложилось впечатление, что сведения могли просочиться на радио и попасть в сводку новостей, поскольку полицейские – на вполне законном основании – гордились проделанной работой. Я сказала, что перехвачу мэтра Дрейфюса по дороге и мы сразу же помчимся к месье Генсбуру, у которого, если он узнает об этой новости из новостей, может случиться сердечный приступ. Мы нашли Сержа на улице Вернёй, он и правда был в панике, он думал, что речь идет о Кейт. Шарлотту это происшествие, похоже, никоим образом не травмировало.
На пароме, идущем с Джерси в Гранвиль. Лу рисует напротив меня. Варда залезла в спальный мешок, и шторм ей нипочем, волосы развеваются на ветру… Матьё грустит.
Аньес В. в розовых колготках лежит на столе в спальном мешке цвета электрик.
Я хотела бы покончить с грустью. Мне невыносима мысль, что я больше не увижу дорогие мне лица. Слава богу, есть Габриэль, когда мы с ней состаримся, будем все это вспоминать, и других свидетельств наших страхов и радостей не будет. Когда Дада[111] приходит за мной и я иду на эшафот, страх грохнуться в обморок так силен, сердце у меня колотится – это самый ужасный момент, который мне доводилось переживать, и он регулярно повторяется. Я клянусь, что «никогда больше». Диарея, рвота, спазмы. Никогда больше. Потом это заканчивается, и у меня сердце разрывается оттого, что эти лица, которых я знаю-то всего пять месяцев, исчезнут. Люди, мои люди. Я говорю не о публике, а о техниках, музыкантах, труппе. Это результат того, что ты «берешь на себя заботу», можешь чем-то делиться, постоянно проявлять к другим внимание. И еще песни. Я способна взволновать людей, потому что у меня в руках великолепные песни, слова, которые трогают, – вот тут, наверное, и наступает очередь публики…
Два часа ночи, я думаю о Кейт. Я никогда не прикасалась к кокаину, у меня нет на это смелости, но я тоже бегу от действительности. Я работаю, работаю, работаю, нагружаю себя, чтобы не думать. Это зависимость, и она у меня с рождения; как однажды сказал мне доктор, это сидит во мне, и я передала это Кейт.
Я не могу петь, если не сделаю укол кортизона, – боюсь, что пропадет голос. Завтра, перед последним выступлением, я буду испытывать такой страх, что попрошу сделать мне укол, только чтобы мне стало легче психологически, без этого у меня ничего не получится. Я вчера опять попробовала, но голос не выдержал, а сегодня и того хуже. Я очень боюсь, что действие укола закончится и я не смогу без слез смотреть на своих музыкантов. Мне надо, спрятавшись за звуковыми колонками, ударить себя, дать себе пощечину, чтобы не заплакать.
