Post-scriptum (1982-2013) полностью

Я понимаю, сейчас открою окно. Маленький трупик большой любви. Вчера ты начал разлагаться. Вот это у них называется – спать, эта тишина, окружающая твои ледяные пальцы, ангельские ступни, белые и длинные. Я целую тебя, папа, я у твоих ног, а ты меня не видишь. Я не сумасшедшая, я знаю, что не будет нам больше никаких улыбок, и «ah, that’s nice»[146] по вечерам, покончено с привилегией быть твоей, ничего больше нет. Они положат тебя в ящик, закроют, не имеет никакого значения, что делают с этим телом, таким хрупким, я могу нести тебя на руках по парадной лестнице, и мне не будет тяжело. Нет, кожа, плоть – это все неважно, я хотела бы тебя съесть, положить в карман. Но пустота, папа, кто готовит нас к пустыне? Что должно еле слышно щелкнуть, чтобы мы знали: нет больше надежды, голоса, облика? Вся жизнь без тебя, а значит, без пощады, без этого света детства, возможного рядом с тобой, без иллюзий, вот так, внезапно, надо начинать мириться с тем, что тебя не существует, говорить себе: «Нет, этого больше нет». «Ты его больше не увидишь, не прикоснешься к нему, не ощутишь; он больше не прикоснется к тебе, больше не поцелует. И он больше тебя не видит, тебя не видит этот почти слепой человек, который все тебе прощал, который любил тебя, несмотря ни на что. И на это отпущение грехов ты тоже больше не имеешь права». Конечно, можно жить без света, без голоса, с этим чертовым здоровьем. Ты не умираешь, и этого тоже не прощаешь себе, того, что живешь, полтора года спустя, едешь в поезде, почему было не умереть от горя?

Материалы фильма «Коробки»

Я сейчас скажу вам: «Мой отец умер». – «Ну и что? – подумаете вы. – Ей уже стукнуло 45, почему бы и нет?» Нет в этом ничего особенного… Нет, ничего особенного нет, кроме того, что я его любила, ничего особенного, кроме того, что я целовала его вечером, он прикасался ко мне, говорил: «А-а», и я успокаивалась. Его рука словно отпускала грехи. Однажды, когда я была беременна, он крикнул из туалета: «Анна, тебе нельзя сюда заходить в твоем состоянии. Я только что разбил голову об окно, здесь все в крови». Конечно же, я туда пошла. Бедный папа, он кашлял над унитазом, резко распрямился и налетел на острый край рамы открытого окна. Папу как топором рубанули. Я повела его в свою комнату, попыталась стянуть края кожи, а потом, взяв свой швейный несессер, зашить. Как бы кость не задеть, думала я, но папа говорил: «Ничего-ничего», я продолжала стягивать и услышала: «Анна, если ты и дальше будешь так тянуть, у меня оба уха окажутся посреди лица». Такой он был, и вот он умер, я держала сестру. «Смотри, он как будто спит». Я глажу его ступни, они словно алебастровые. Я хотела поцеловать его приоткрытый рот, потрогала его голову. «Смотри, он спит». Моя младшая сестра плачет. Приходит человек из похоронной конторы. «У вас центральное отопление?» Нет, я открою окно, я поняла, я поняла, что он разлагался. Я боюсь. Холодное тело, приоткрытые губы, смерть, запах, а что потом? Их навсегда заталкивают в ящике под землю, и всем все равно. Тела сгниют, как мясо, но я боюсь. Или же тебя сожгут. Тогда видно, как гроб двигается, уходит в печь, где ревет огонь, и я бросаюсь вперед, «не забирай моего папу, я хочу его себе», но не надо ничего говорить и ничего делать, надо вести себя разумно. Держи свой кусочек его в бумажнике, рядом с кредитной карточкой.

13 сентября

Видела Сержа по телевизору, его нежное плачущее лицо, как мне от этого грустно, прекрасное лицо, Господи, как я люблю это лицо.