Жозефина жила в каморке для угля на улице Ла-Тур, в доме напротив моего, она помогала по хозяйству прежним жильцам, чете гомосексуалистов. Когда мы с ней познакомились, ей было уже 75 лет, и я заботилась о ней до самой ее смерти. Когда я туда переехала, она была в коридоре, довольно древняя, с двумя своими котами, и у нее не было туалета. Я спросила Арто, ее соседей, не могу ли я занять их каморку для угля, чтобы устроить для нее туалет. Я это сделала, но не уверена, что она это сознавала. Родных у нее не было, характер дьявольский, она орала на меня с утра до вечера, кричала своим котам: «Микки! Пепе!» – знала обо всем, что делалось в доме, но никогда не болтала. Когда я продала дом, она была глубокой старухой, и я добилась для нее места в приюте Сент-Перрин, уговорив мэра. Лу и Роману приходилось по воскресеньям навещать Жозефину, она была похожа на женщину из автофургона, которую играет Мэгги Смит. Я вставила ее в фильм «Коробки», ее там играет Анни Жирардо, в ее исполнении она заметно мягче и неприятная. Она была частью нашей повседневной жизни, мне не противно было убирать ее клетушку, слесарь, которого я вызвала для ремонта, сказал, что все же были вещи, которых он делать не мог… он только что потерял мать… а я могла.
От моей Лу – карта Бретани пятидесятых годов и книга Достоевского. Кейт сегодня вечером спела мне поздравление по телефону. Я только что вернулась с вечеринки по случаю дня рождения Жозефины. Лу держалась стойко, сначала дичилась, но потом отправилась на свидание с Ромео[150] (Гранже). Подали шампанское и пирог, Жозефина задула свои свечки вместе с молчаливой мадам Мартен, которая никогда не улыбается, но на самом деле, если набраться смелости и заговорить с ней, она тараторит быстро и безостановочно. Мы с Лу взялись за торт. Это был мусс, которым мы кормили Жозефину с ложечки, чтобы она не подавилась. Рядом слонялся несчастный старик в ползунках. Я сказала ему: «Идите к нам, выпейте шампанского с тортом». Он отказался, он ждал жену, и позже мы увидели, как его силой уволокли два санитара.
«Сейчас верну!» – орала Жозефина. «Что верну?» – и ее вырвало на меня!
Возвращаюсь от Шарлотты, встречаюсь с Кейт, она до невозможности забавная, у нее такое чувство юмора, она открытая и спонтанная, когда рядом нет ее бойфренда Филиппа[151]. Она меня смешит, хрупкий клоун, сотканный из паутины, с эксцентричными жестами, она нисколько не боится очень точной и сильной Шарлотты. Она знает, чего хочет, и обезоруживает своим знанием настоящей жизни.
Зуб Зази[152] вонзился в большой палец Романа. Он ревет, все вокруг в крови, Кейт орет на Лу. Шарлотта побелела, я понимала, что она сейчас упадет в обморок, она была потрясена, совершенно прозрачная. Бледная, как в тот раз, когда
Даниэль Шмидт[153] был в то время очень известным режиссером, мы входили в жюри, председателем которого был Боб Пэриш, оператор, очень известный и очень американский. Мы смотрели чудовищно плохие фильмы, но не жалели об этом, потому что Даниэль Шмидт – один из самых очаровательных людей на свете, он носил Романа на руках, и тот называл его папой. И Лу всегда была вместе с нами.
Даниэль сказал: «Меня только что поразила ужасная мысль – из Таормины Пэриши вернутся на Лонг-Айленд и будут обличать перед всеми соседями европейское кино. И тогда мы пропали, мы и всё, ради чего мы работали двадцать пять лет. Европейское кино этого не переживет!»
«Даниэль, есть только один выход, Пэриши должны погибнуть…»
С тех пор как стало ясно, что они обречены, они все больше напоминают нам ягнят, которых ведут на бойню. Мы по-другому на них смотрим, ласково, с чувством, какого раньше не испытывали. Сегодня вечером мадам Пэриш хохотала во все горло, по-французски говорят
