Post-scriptum (1982-2013) полностью

Я заучиваю имена для Amnesty и боюсь сниматься. Последняя ночь. Приезжает Мими. Она помогает мне, что-то идет не так, она это понимает, и я говорю ей, что все дело в моем лице, когда он возвращается вечером. Она ласково говорит именно то, что надо, что я слишком занята другими, что Жак всегда говорил обо мне хорошо. Я учу свой текст, имена погибших. Стараюсь выглядеть приличнее. Еду на съемку. Даже таксист знает имена погибших! А я вдруг забыла все! К счастью, есть Пикколи, нежный, ласковый. И Вилли Любчански, главный оператор, который говорит мне, что мой фильм его ошеломил. Я рада, что Вилли нравятся картинка, слова, актеры. Съемка. Я в панике. Имена пишут для меня на доске. Жак мной осторожно руководит. Он очень красивый. А я – синяя и страшная, за пределами «Самаритен» очень холодно, губы лиловые. Жак это видит, останавливает съемку, не очень удачно, но мило. С Маневалем, чувствительным, великодушным, и Беатрис Суле[149]. Очень хорошо говорит о моем фильме. Как приятно, чувствуешь себя не такой никудышной, даже по отношению к Жаку, хотя на экране я выглядела откровенно плохо. К счастью, рядом Пикколи, воплощение силы. Ужин с Вилли, Маневалем и его другом. Вилли снова говорит со мной о фильме, говорит о Питере Габриэле, может быть, слова Сержа для Англии? Договариваемся встретиться в четверг утром. До двух часов говорили с Жаком о планах дома в Абер-Враке, сегодня в семь утра я уехала. Маленькая Лу проснулась, ласковая, и Мими тоже, и я уехала.

Киберон, расставание с Жаком

У меня такое впечатление, что всем женщинам здесь 45 лет, и все они здесь оказались по той же причине, что и я, отчаянно и по-детски старательно плещутся в бурлящих ваннах, направо, налево, душ-бассейн. Лица у всех горестные, глаз не поднимают от стыда, а иначе почему мы здесь? Все они, наверное, матери семейств, все…

В ресторане везде пары, и это скорее угнетает. Вчера вечером настроение было лучше. Сегодня вечером новостей нет, факс не пришел, я снова чувствую себя одинокой, но на этот раз чувствую, что я – да, а он – нет. Не могу сосредоточиться. Хотя бы словечко от него, но ничего нет, значит, вот как, ты начинаешь новую жизнь? Не сегодня вечером, но это случится. Но мое тело мне не нравится. Тебе не стыдно? Тебя не пугает любая поза при свете? Что надо сделать? Победить отвращение к собственному телу. Я снова думаю о Серже и от этого начинаю плакать. Жалкая похлебка одиноких женщин. А ты, Серджио, сколько вечеров провел в одиночестве? И все слова «Tombée des nues» («Упавшая с небес»), «Con c’est con ces conséquences» («На хрен хреновы последствия»), да, все их я могу принять на свой счет. Я как завороженная смотрю на большой экскаватор, он роет яму, собирает землю и высыпает ее в грузовик. Провожаю взглядом этого серьезного исполина, который роет землю, до мертвых внизу, там прохладно и черно. Я думаю о телах, а сегодня я потеряла голову, складывая вещи на полках. Я ничего полезного не делаю, я ничего не могу написать, кроме этого скучного и невнятного дневника. Мне надо работать.

В полдень я сидела одна в ресторане гостиницы, уставившись в меню, как будто это было очень увлекательно, и появилась Бернадетт Лафон с двумя красавцами, я не знала, который из них ее муж. Она сказала мне: «Пойдем с нами кататься на велосипедах», это было так приятно, но мне не хотелось. Один из тех двоих сказал мне: «Приходи ко мне в Париже, у меня парикмахерская», это был Жак Муазан с улицы Сены. С тех пор я больше ни к кому не ходила, кроме него.

13 декабря

Я возвращаюсь в Париж. Если бы он стоял на перроне, я бы кинулась ему на шею, но его на вокзале не будет. Дома я хотела бы на него наброситься, но он меня не возьмет. За эти четыре дня в одиночестве я еще больше растерялась, голова идет кругом. В поезде один человек сказал мне, что после курса лечения помолодел на пятнадцать лет. Вот потому он и скакал козленком вдоль вагона, чтобы получить автограф. Доктор в Кибероне, вообще-то довольно милый, видел меня вчера. «Вам плохо. Если вам нужен врач… или, может быть, хотите выпить со мной?» Нет, спасибо, милый доктор, вы ничего для меня сделать не можете.

У Жака была другая жизнь… Он купил квартиру в Латинском квартале, чтобы там работать, говорил, что на улице Ла-Тур слишком шумно… Он снимал по два фильма в год, все за пределами Парижа, работал без передышки и вдали от дома… Там были такие молодые, такие красивые актрисы, я и без того догадывалась, и все же на этот раз понадобилось сообщить мне об этом определенно… Жак сказал мне об этом в лицо… Земля ушла из-под ног… Я сказала ему, чтобы он убирался…

Может быть, все рассыпалось после смерти Сержа… Так я решила.

День матери