Эльмедина[194] рассказывает мне историю своей обманутой любви, немножко похоже на мою. Она винит во всем войну, я пытаюсь ей сказать, что даже и без этого! Кругом война, а девушка все равно говорит о любви. Снимаю поляроидом всех окрестных малышей, восторг, только этим бы и занималась, но у меня мало пленки, так что шестьдесят детей снимков не получили. Сегодня утром дала фишки для игры двум мальчикам, которые дрались на лестнице, на улице слишком опасно. Поляроид. Веселье! Человек у окна со своей собакой, фокстерьером. Поляроид. Двое детей за решеткой. Заперты. Фотография. Смеются и исчезают. Маленький мальчик, которого я вчера фотографировала, прибежал к подруге Франсиса с альбомом сараевских видов, вытащил его из-под свитера и протянул нам со словами: «Вот мой город!» – я подарила ему какие-то мелочи, а он спросил:
Наш чудесный водитель, Станко, был на
Оливье и правда очень хороший. Вчера он перебрал, это сложный человек. Правда и то, что здесь собираются отчаявшиеся, и я тоже, и Бюэб – что у него за история? Здесь падают бомбы. Командир Анри Дюран говорит, что сегодня вечером им ответили. Он очень человечный, послезавтра он нам поможет, даст бронетранспортер для девочек, без этого их не перевезти.
Моя Лу!
Надеюсь, Дюран сумел передать для тебя сообщение, сказать, что все хорошо. Вчера стреляли в нашего милого шофера, шина лопнула, он ее поменял и продолжает улыбаться. У старой дамы из нашей квартиры был сердечный приступ, потому что утром ей пришлось натаскать воды. Ей 79 лет – как Мунге. Два бидона каждое утро, на рассвете, когда меньше всего людей, но в них все время стреляют, чтобы показать, что про них не забыли. Здесь гибнут за воду, Лу. Только питьевая вода. И вот она лежит в постели, ей нужны лекарства от стенокардии, как дедушке, и от давления, как Мунге. Она улыбается. Читает Толстого, «Анну Каренину». Я сижу в кафе «Инди», это единственное место, где есть работающие туалеты… Это стоит дорого, но здесь хоть платят, полпиццы в день – это роскошь, которую можно себе позволить, если у тебя есть немецкие марки.
Вчера вечером вышло плоховато, мы были у женщины с доберманом. Я должна была сообразить, что какая собака – такая и хозяйка. Она странно говорит, чего только не услышишь… «В Сараеве не больше 40 % местных уроженцев, остальные – крестьяне, которые заняли квартиры тех, кто бежал. Их надо проучить». Я думала, что она говорила о сербских националистах, которые в нас стреляли, но нет – это значило «надо проучить эту деревенщину». Если коротко – примерно так. Она ругала Ванессу Редгрейв, хорошо еще, что я не начала произносить монолог Гектора «Ты – все, что я люблю»! Я защищала Ванессу[197], старалась объяснить, что у нас добрые намерения.
Пришел Дюран, повел нас в турецкий квартал. Ему приходят в голову хорошие мысли, он отправил факсы и сделал для меня два телефонных звонка. Благодаря ему девочки смогут безопасно приехать, от 25 до 30 человек, слишком страшно идти поодиночке туда и обратно, пересечь город только ради нашей встречи. Я попрошу гитару, чтобы можно было спеть хотя бы «Песню Превера»…
Сараевский мэр кивает, он публикует тексты, которые поднимут настроение жителям города.
Франсис спрашивает, смогут ли они пережить зиму. «Нет, пятьдесят жертв каждый день, пятнадцать убитых снайперами, зиму нам не пережить. Надо снять эмбарго, основная задача – доставить продовольствие в Сараево. Есть две возможности: тоннель или миротворческая миссия ООН».
Только что позвонил директор морга. Уже одиннадцать умерших. Мэр сказал нам, что вчера он с ним разговаривал, и сербы тут же пустили слух: «В сараевских моргах уже нет места». Грузовики с мертвыми, потому что в Сараеве хоронят по ночам. Оливье предлагает нам при этом присутствовать. В девять вечера, говорит мэр. Хорошо, Оливье прав, и мэр разрешает мне снимать, говорит, чтобы я пришла к восьми.
