Олив возвращается с Лу: нога в специальном аппарате, как в ходунках. Надо сказать, что ночь мы провели в больнице с Лу, она, со своей обычной чуткостью, так преодолевала трудности, когда О. помогал ей двигаться, что он подумал, будто она выдумала или преувеличила боль в ноге. Я чувствовала себя довольно паршиво, поскольку прошлой ночью она мне жаловалась. Она боялась, что ее отец умрет, говорила, что его новая жена – как сестра, что О. занимает ее место. Я объяснила, что он никогда не займет ни ее места, ни места ее отца. Она сильно плакала, так что и я расплакалась и решила, что ее колено – это психосоматика. Идя по пляжу с Оливье, я старалась ему объяснить состояние Лу, он сказал, что не хочет фальшивить. И вот через день – Брест, больница, потому что я все же показала ее специалисту, и он сообщил нам, что у Лу врожденный порок колена, вечером ее оперируют. Я злилась на О., и на себя тоже, за то, что мы были так недоверчивы. Пока ее оперировали, О. ушел. Я не понимала, куда он подевался, почему его нет на стоянке, когда мне так страшно. Я купила коалу и куртку для Одноглазки[200]. Привезли Лулу. Я позвонила Жаку. Лу вывернуло наизнанку. Мы с О. ушли немного поспать, и Лу снова вырвало. Я злюсь на себя за то, что ушла, пусть даже на час. «А он может тоже остаться?» – спросила Лу с восхитительной наглостью. «Да-да». Я тихо спросила: «Это возможно?» – «Я займусь девочкой». Медсестра довольно милая. Мы с О. пристроились спать рядом с Лу. За пластиковой ширмой четырнадцатилетняя девочка, ей наложили двадцать восемь швов. Она мне напомнила малышку у Грэма Грина, ту, что собирала марки. Я легла рядом с Оливье, рядом с Лу, как странно. Короче, через день мы оттуда уехали. Лу – с Оливье, потому что его машина удобнее. Может быть, Лу была разочарована тем, что он опять здесь. Я еду следом за ними в своей пластмассовой машине. Ночью приехали Жорж и Анри[201] с Линдой и Майком.
Первая глупость. На выезде из Бреста я подобрала двух автостопщиков. Я проехала мимо, а потом, из-за того, что они были почти дети, и из-за пострадавшей девочки в больнице, подумала: «Все-таки подберу их». Спокойные и милые, один хочет стать учителем, другой – социальным работником. Я чувствовала себя мамой. Собственно, они и ехали к своей маме, учительнице английского. Потому я и сказала себе в Ланнилисе: не мелочись, проедешь лишних восемь километров и сдашь их матери у пляжа Сент-Маргерит. Но на обратном пути я заблудилась, до дома доехала только через час, и машины О. уже не было! Я подумала, что он из-за меня забеспокоился, и снова поехала в Ланнилис, чтобы купить сигареты, поглядывая, хотя и без особой надежды, по сторонам. Вернулась домой. Линда сказала мне, что О. звонил с дороги. Я слегка запаниковала, мне казалось, он вообразил, что я врезалась в столб. Внезапно он возвращается, я иду ему навстречу. Ярость. «Я так и думал, что ты достаточно глупа, чтобы их подобрать». Вопли. Я чуть было не переделала историю, рассказав, что это были девочки, а не мальчики, я чуть было не сделала это, рассказывая все Линде, на меня напал нервный смех, но, поскольку это были дети… Нет, Оливье испугался за меня. Он думал, что мальчики опасны, он сердился: я хочу угодить всему человечеству. «Достаточно глупа для этого». Мне было обидно, что меня без конца обзывают дурой, но я поняла, какая мысль его преследовала, мне бы это в голову не пришло, я даже думала, ему должно понравиться, что я проявила великодушие. Наконец, солнце опустилось в свинцовое море, и он согласился мне поверить. Я видела, как сильно он встревожен, и мне нравилось видеть его таким. И в то же время я говорила себе, что могу его потерять… испугалась, что зашла слишком далеко.
Вторая глупость. На следующую ночь: Эндрю, О. и Майк, бесконечный и тягостный разговор про Сараево. Оливье, обозлившись, ушел звонить, а я сбежала за сигаретами. С большим трудом вывела машину, добралась до Ландеда, но там оказалось закрыто… Я поехала в
