Моя Лу, как передать ощущение собственной бесполезности? Я присутствую на похоронах с камерой в руке, мусульманское пение в полутьме, светлячок среди белых надгробий, что-то длинное в белой простыне на досках. Меня ни в чем не упрекают, кроме того, что я подвергаю их опасности светом от своей видеокамеры. Старик что-то мягко говорит, шофер переводит, но я не знаю, как выключить свет. Прячу камеру, испугавшись, что веду себя бестактно и из-за меня могут появиться проблемы. Шофер прикрывает красный огонек, я направляюсь к маленькой группе, и Оливье говорит мне, что, наверное, уже хватит. Я с облегчением перестаю снимать. Мне хочется взять лопату и идти помогать им. Мы последовали за маленькой группой на холм, потом присели, доски скрипят, земля черная и сырая, я съеживаюсь, стесняясь быть «соглядатаем». Они были вежливы, уходя, все обнимали одного человека, и я сделала так же, он не оттолкнул меня, я благодарна ему за это.
Спасибо, дорогие солдаты, спасибо за то, что позволили нам быть неловкими и не осудили. Я на прощание помахала рукой человеку на дороге. Надо знать меру, он не ответил, но и не сделал никакого враждебного жеста. Оливье тронул меня за руку, я думаю, он все понимает. Шофер сказал, что женщин не допускают на похороны, может быть, меня приняли за мальчика.
Грустное возвращение. Авария. Один из «голубых касок» врезался в столб. Где репортеры? Я не из их числа. Смотреть запрещено, несчастная созерцательница. Хватит, я хочу быть медсестрой, лечить, приносить хоть какую-то пользу.
Мы с Оливье смотрим на снаряды через окно, это не для нас. Лу, почему мне так везет, почему я всегда прохожу мимо? Я немного поплакала. Там была девушка, я сказала: «Я ни на что не гожусь». – «Тебе больно, это уже что-то», – сказала она. «Может быть, потому что меня это задело. Я хотела бы застрять здесь, а мы завтра уезжаем, спокойной ночи».
Вот уже час, как мы заперты здесь боснийской армией. Видела на 11-м этаже женщину, плачущую над пустой колыбелью – сын, внук? Она не может уехать в Белград, она мусульманка. Она отдала мне голубую мягкую игрушку внука, ее дряблая рука дрожит, когда мы обнимаемся.
Последняя ночь в маленькой квартире. Женщина спит на диване, лицо у нее бледное, а мы уходим. Я чувствую себя крысой, бегущей с корабля. Один учитель сказал мне – надо брать все, что дает тебе жизнь, остальное неважно.
Мы одеваемся, я снова влезаю в ботинки, в которых была на кладбище, под ногтями у меня земля. Оливье показывает мне фотографии своей матери, умершей четыре года назад. Я где-то посеяла очки, но вижу, воспользовавшись способом Эндрю[198], красивую женщину с маленьким внимательным мальчиком. Взаимопонимание, доверие.
Еще четыре часа в автобусе с норвежцем, не самым привлекательным человеком, ну да ладно. К счастью, не тот, с которым мы приехали. Кажется, в нас стреляли, пять сзади, десять впереди, я ничего не слышала.
В танке, подвешенная наверху, рукой придерживаю грудь, как если бы бегала без лифчика.
Мы с боснийскими девушками своим бронетранспортером оборвали в предместье электрический кабель[199]. Очаровательные девушки, которые три месяца провели взаперти. Хитрые вопросы солдат охраны, вроде «Почему они говорят по-французски, они уедут во Францию?». Анри нас не предупредил, это предместье охраняют особенно строго. Они посмотрели пленки Франсиса, попросили напечатать снимки, потом взяли мою камеру, я в панике, я помнила, что снимала на
Когда я наконец добралась до места встречи, Оливье разговаривал с учителем. Он читал стихи, зачарованные девушки и учитель смотрели на него как на светоч. Я пела довольно бездарно. Они смотрели на меня, надеялись на меня, хотела бы я оказаться на высоте, соответствовать их ожиданиям. Франсис появился, какое счастье. Мне кажется, он – воплощение романтики, здесь, в Сараеве, он исхитряется приносить лампы, фонари, кассеты, компьютеры, поначалу он казался мне невнятным, теперь я понимаю, что в этой безумной обстановке он проявляет себя как боец Сопротивления, он дает им оружие, и, может быть, этот его любительский стиль, его простодушие – как раз и есть одна из причин его успеха. Этот чуткий, в чем-то надломленный человек – сам по себе символ. «Франсис!» – с облегчением и радостью кричали они.
