– Да не пила я! Я не… я… в общем, я не знаю, что делать. Кажется, кто-то вломился в дом.
До нее донесся вздох.
– Алекс, если ты думаешь, что к тебе вломились, звони в полицию. Местную. Они кого-нибудь пришлют.
– Нет, Мэтт, ты не понимаешь! Ничего не пропало. Я знаю, что они мне не поверят, потому что у меня ничего не украли. Но окно на кухне было открыто, и задвижка на воротах отодвинута.
– Ничего не пропало?
– Не пропало, но… вчера вечером я оставила блокнот открытым, а сегодня утром он был закрыт, и… – Она замолчала.
– Алекс, никто к тебе не вламывался. Ну что ты говоришь? Ворота на заднем дворе не заперты? Так же, как и у половины твоих соседей. Окно на кухне не закрыто? Так ты сама его, наверно, и открыла. По ночам еще не холодно – открыла и забыла.
Она знала, что не открывала это окно. Знала на все сто процентов. Окно не открывалось никогда – как раз во избежание таких вот ситуаций. Она цепенела от ужаса при мысли, что забудет закрыть его перед сном: кто угодно сможет залезть внутрь!
– Полиция не примет заявление, если ничего не украдено и нет явных свидетельств того, что в доме кто-то был, – говорил Мэтт нарочито ровным тоном, плохо скрывая раздражение.
Сегодня выходной; утро, время завтрака; ему, наверно, пришлось уйти в другую комнату, чтобы невеста не слышала… Она поставила его в неловкое положение.
– Извини, Мэтт, я думала, ты поймешь, но ты…
– Алекс, хватит! Мы с тобой больше не женаты! Я думал, ты с этим наконец разобралась. Того Мэтта, которому ты звонишь, больше нет. Я отнесся с пониманием; ты попросила помочь с этой сумасшедшей затеей – и я помог. Больше, чем следовало. Потому что мне было жаль тебя. Но если честно, я заранее знал, что из этого ничего не выйдет, только…
– Почему? Почему из этого ничего не выйдет? – пискнула она в трубку.
– Потому что ты уже сколько лет ничего не можешь довести до конца, вот почему! Ты только посмотри на себя!
– Зачем ты так жестоко, Мэтт? Я ведь не сделала… – Алекс! – оборвал он. – Я думал, мы с этим покончили. Надеялся, что ты во всем разобралась. – Он остановился и, набрав воздуха в легкие, продолжил: – Ты пропила работу, пропила наш брак, пропила… что там еще? Тебе виднее. А теперь оказывается, что ты пропила еще и свои долбаные мозги! Сделай себе одолжение – обратись за помощью, пока не поздно! Тебе надо жить дальше. И мне тоже.
– И тебе тоже, – машинально повторила она и начала было извиняться, но в трубке раздались короткие гудки.
Мэтт пропал. Опять.
Выдернув из блокнота страницу с номером, она смяла ее в комок и засунула под струю холодной воды, а когда все слиплось в однородную массу, бросила в ведро вместе с остывшим тостом. Она упорно игнорировала поднимающийся в груди холодок: слишком стыдно было признать, что сейчас произошло.
Гневный блеск в глазах Фионы не предвещал ничего хорошего. Ясно было, что он в чем-то провинился. И не просто мусор забыл вынести, а серьезно напортачил – по крайней мере, на ее взгляд.
Он прекрасно помнил, как увидел этот блеск впервые. Они встречались уже полгода – и не ходили на свидания, а просто все время были вместе; в его ванной лежала ее зубная щетка, в корзине для стирки – ее белье. Фиона еще не переехала официально, но уже практически стояла на пороге, и ему такое пограничное состояние очень нравилось.
До тех пор он ходил в больницу от случая к случаю – наверно, раз в два месяца или вроде того. Но чем крепче он привязывался к Фионе, тем сильнее становилось чувство долга по отношению к Эми.
Как-то раз он отпросился на работе до обеда, чтобы с утра поваляться в постели, а потом подольше побыть с Эми. Хотел сказать ей, что ему очень жаль, но он кое-кого встретил, – на случай, если она еще ждет его гдето там. Он не собирался бросать ее, как все остальные, но и скрывать ничего не хотел.
Фиона ушла в свой печатный салон, а он выждал подольше, подремывая и переставляя будильник, и все оставшееся утро провел в палате. Сидел, набираясь смелости сказать, что он справился и живет дальше – не так, как она, а по-настоящему. И глядел ей в лицо. Тогда Эми еще была вся в проводах; ее тело протестовало против капельниц, сотрясаясь в конвульсиях с упорством, не вязавшимся с ее бессознательным состоянием.
От этого Эми стала тонкой как щепка. Красота ее поблекла – скулы заострились, под глазами пролегли глубокие тени. Он держал ее руку, избегая смотреть ей в лицо, и вдруг сказал совсем другое. Не признался, что у него теперь другая жизнь, а пообещал в следующий раз прийти поскорее. И вообразил, будто ее веки слегка дрогнули в ответ.
Он уже пару часов сидел на работе, когда понял, что забыл включить мобильник. В телефоне его ждали несколько эсэмэсок и голосовых сообщений; он сразу же перезвонил Фионе, но она не взяла трубку.
Вечером он впервые увидел в ее темных глазах тот гневный огонек.
– Ты где сегодня был? – спросила она.
– На работе, а что?
– Я звонила, тебя не было.
– Когда, утром?
– Да.
