Принимая эстафету у волонтера, она села на стул и задернула шторку почти до конца.
Потом осторожно взяла руку Эми – холодную и, несмотря на худобу, неожиданно тяжелую. Это было уже чересчур. Слишком интимно, тем более что Эми не могла ответить. Она вернула тоненькую кисть на место и стиснула свои собственные потные ладони.
– Привет, Эми, как дела? – начала она и после неловкой паузы ринулась вперед: – Я журналистка. Видела тебя тут недавно, когда разговаривала с доктором Хейнсом, и решила познакомиться поближе. Я выросла в Танбридж-Уэллсе, мы с тобой одного возраста и наверняка не раз где-нибудь пересекались. Я уже говорила с Бобом и вообще много о тебе читала. И теперь мне кажется, как будто знакомы. Я понимаю, что ты не можешь ответить, но все равно хочу задать тебе несколько вопросов. Я просто не знаю, что еще придумать.
Неужели одно веко слегка дернулось?! Да нет, наверно, просто непроизвольное сокращение мышц. Нелепое, абсурдное предположение – однако внутри у нее все замерло от надежды. Она вспомнила, что сказал доктор Хейнс: сознание частично сохраняется, но Эми вряд ли выздоровеет, хотя такую возможность исключать нельзя.
– Давай я расскажу, что мне удалось выяснить?
Она говорила почти шепотом, ощущая себя каким-то заговорщиком. И придвинулась так близко, что они могли чувствовать дыхание друг друга. Интересно, Эми различает запахи?
Эми лежала поверх одеял. Пестрая ночная рубашка веером разметалась по постели, открывая компрессионные гольфы до колен – точно такие же ей часто приходилось натягивать на тощие материнские икры. Эми в них выглядела школьницей. Тяжелое зрелище…
– Сначала я… что было сначала? – спросила она саму себя. – Значит, так. Я пришла сюда побеседовать с доктором Хейнсом о его работе. Для статьи, которую пишу. И порасспрашивала его о тебе, но он смог сообщить не так уж много. Тогда я поговорила с бывшим мужем, Мэттом. Он полицейский. То есть, когда ты пропала, он еще не был полицейским: мы с ним одного возраста. Он не хотел особо глубоко копать, чтобы не возникли проблемы на работе, но кое-что все же нашел.
Она остановилась; странно было говорить вот так без остановки, точно болтливый радиодиджей. Будь это обычный разговор, собеседник задавал бы уточняющие вопросы вроде «а это кто?» или «что ты имеешь в виду?», но сейчас отвечать было некому, и оставалось только переходить к следующей фразе.
Она молча глядела Эми в лицо сквозь рой микроскопических пылинок, вспыхивающих в солнечном свете.
Тоненькие морщинки вокруг глаз выдавали ее возраст, однако в целом она выглядела так же, как пятнадцать лет назад. И слушала тоже как пятнадцатилетняя, – если, конечно, слышала, что ей говорят. Ей было тридцать, но без сопутствующего груза разбитого сердца, проблем на работе и болезней родителей.
– Так вот, Мэтт, – продолжала Алекс тем же приглушенным заговорщицким тоном, – дал мне кое-какую информацию о главных… э-э-э… подозреваемых.
Ее пронзила мысль, что сейчас Эми, наверно, впервые услышала слово «подозреваемые». При условии, что она вообще слышит – где-то там, на дне колодца. Помнит ли она? Ведь часть ее мозга работает… Есть ли шансы, что она когда-нибудь – и как-нибудь – назовет имя нападавшего?
– То есть о тех людях, – запинаясь, принялась она объяснять, – которые, по мнению полиции, знают, что произошло и почему ты здесь оказалась, – сама того не сознавая, она заговорила монотонно, нараспев, точно ребенка убаюкивала. – Полиция выяснила, что одному твоему соседу нравилось делать с детьми нехорошие вещи. Но тебе он навредить не мог: был слишком старый и слабый.
Лицо Эми не дрогнуло. Дыхание осталось размеренным и поверхностным. Спит она сейчас или бодрствует? И как это вообще можно определить?
– Еще они проверяли молодежный клуб, где ты бывала. Нашли одного товарища, который кое-что скрывал. Но с твоим делом он не связан.
Ничего. Глаза закрыты, кремовые веки абсолютно неподвижны.
– Когда тебя нашли, полиция сразу же… хм… арестовала Боба.
Она замолчала; дыхание перехватило в ожидании чего-то такого… впрочем, она сама толком не знала, чего именно. Эми дышала по-прежнему, и ее веки не отзывались ни малейшим трепетом. Алекс вдохнула и вдруг заметила в уголке левого глаза крохотную капельку. Слеза? Нет, глупо; в этом пыльном воздухе глаза, наверное, постоянно слезятся.
– Но его быстро отпустили. Поняли, что он ни в чем не виноват. Я с ним недавно встречалась, Эми. Он очень милый. И с такой любовью говорил о тебе и твоей маме…
Она вдруг поняла, что упомянула человека, о котором не хотела заговаривать раньше времени, но было уже поздно.
Веки Эми затрепетали. В этом не было никаких сомнений! Оба века чуть-чуть, самую капельку, дернулись; не сознавая, что делает, Алекс вскочила на ноги, с грохотом опрокинув пластиковый стул.
Шум привел ее в чувство. Она подняла стул, одернула кофту, поправила ремень на джинсах и снова уселась. Смущенно прочистила горло, вдохнула и, на секунду задержав дыхание, заговорила снова:
