– Еще я говорила с твоей подругой Бекки Лимм. Приятная девушка. Работает в Лондоне, хочет стать журналистом. И я попыталась ей с этим немного помочь. Она сказала, что ты тоже хотела писать. Сочиняла потрясающие рассказы… – Она помолчала. – Эми, не хочу тебя расстраивать, но я должна это сказать. Хватит уже ходить вокруг да около. Мне известно, что перед тем, как на тебя напали, ты занималась сексом. Не с Джейком.
Тихое, ровное дыхание. Расслабленные веки.
– И я подумала, что ты могла встретить кого-то по дороге домой.
Никакой реакции.
– Ты пошла с ним куда-то, но потом ситуация изменилась.
Кончик носа Эми сморщился – самую чуточку, словно она пыталась согнать присевшую на него бабочку. Алекс неотрывно глядела ей в лицо. Вдруг рот Эми с каким-то чавкающим звуком открылся и закрылся. И снова открылся и закрылся, точно у рыбы, выброшенной на берег.
В следующую секунду кто-то рванул шторку, бокс заполнили возмущенные лица. И тогда она поняла, что кричит. Кричит во весь голос.
Я хочу посмотреть вниз. Почему не двигается эта дурацкая голова? Мне надо понять, что на мне. Потому что я совершенно не помню, как одевалась. Я вчера вечером куда-нибудь ходила? Была в «Слипере»? Надо Дженни спросить, а то у меня какой-то провал в памяти. Надеюсь, я не выглядела идиоткой. Я ведь веду себя совершенно неадекватно, когда выпью. Делаюсь ужасно шумная, и в итоге меня рвет. Вроде бы чувствую, что момент приближается, но остановиться уже не могу. Заранее знаю, что дойду до конца.
Похоже, я неудобно спала. Вроде как потянула шею или защемила нерв. У меня так уже было год назад – наверно, сейчас та же фигня. Может, меня теперь вообще каждое лето до конца жизни будет временно разбивать паралич? Сложно будет планировать отдых. «Да, Деймон Албарн, я сбегу с тобой, но только в августе, потому что весь июль пролежу как бревно!»
В прошлом году это было как раз перед летним праздником. Я проснулась рано, хотела сесть – и мне в жизни не было так больно. Мама заявила, что это нерв в спине защемился. Боб носил меня в туалет на руках, и это было жутко стыдно. Он сажал меня и отворачивался, пока я делала свои дела. Потом приходила мама и мыла мне руки, и Боб относил меня обратно, а она спускала воду. Я терпела до последнего, так что внутри у меня как будто была здоровенная грелка с кипятком, готовая лопнуть в любой момент. Два дня я почти ничего не ела и не пила.
Пока я валялась в постели, звонила Дженни, и мама все ей рассказала. Поэтому, когда я приковыляла в школу – все болело, но праздник это святое, – испорченный телефон уже объявил меня калекой, навечно прикованной к инвалидной коляске.
Пару часов вся школа только обо мне и говорила. Врать не стану – я кайфовала. Но это был просто нерв. Надеюсь, и сейчас то же самое. Ну ладно, хотя бы мочевой пузырь не пытается взорваться. И на том спасибо.
Твою мать. Опять она. Эта Алекс Дейл. Сверлит его глазами, точно сканирует, считывает его жизненные показатели. Что ей известно? Почему в прошлый раз она хотела говорить, а сейчас не хочет? Может, раскопала что-то уже после того, как он все проверил? Что за игру она ведет?
Он и так боялся уже пятнадцать лет. С тех пор, как пропала Эми. Страх так и не отпустил его, только ослабел и трансформировался со временем. Сначала он ужасно боялся, что его арестуют, потом – что не арестуют никого. Боялся пойти к Эми – и боялся перестать ходить.
Страх все время жил на заднем плане, угрожая в любую секунду выбить почву из-под ног. Страх был вторым сердцем, стук которого – то едва различимый, то оглушительно громкий – слышал только он.
Страх был с ним всегда.
И в день свадьбы.
И за секунду до того, как на экране сонографа появилось серое расплывчатое пятно – его ребенок.
И сегодня, когда он, нырнув правой рукой в карман, нащупал мятые уголки визитки, которую уже знал наизусть.
Он ненавидел журналистов почти так же сильно, как того, кого ненавидел больше всех на свете. Журналисты хватались за человеческие страдания и перепечатывали их снова и снова, тысячами экземпляров. Они лгали про Эми, обвиняли ее бедного отца, печатали ее фото в школьной форме, чтобы все могли глазеть и судачить, и так изо дня в день. Потом пропала другая школьница, и они тут же переключились на нее.
Указательный палец саднило: он постоянно теребил острый уголок визитки, которая, точно радиоактивный криптонит, так и лежала у него в кармане с тех пор, как он ее туда сунул.
Пока что он не нашел ничего, что развеяло бы или, наоборот, подтвердило его опасения. Надо искать дальше. Понять, что ей известно. Она знает, кто он? Знает о его бесконечном вранье?
Вот сейчас он уже перешел к прекрасной Наташе, а эта репортерша все трется поблизости, навострив уши. Она же рвалась к Эми – так пусть катится! Стоит тут, тянет в его сторону свою цыплячью шею!
