Последнее замечание, которое я хочу сделать об универсальном как инструменте активиста, касается вопросов масштаба и сопротивления. Laboria Cuboniks пишут: «В то время как капитализм понимается как сложная и постоянно расширяющаяся тотальность, многие потенциально освободительные антикапиталистические проекты глубоко опасаются перехода к универсальной масштабной спекулятивной сопротивляющейся политике и осуждая ее как непременно репрессивный вектор» (Ibid.). Такая позиция явно перекликается с работами социолога-марксиста Вивека Чиббера, который утверждает, что проблемы масштаба и «универсализирующее влечение капитала» порождают особенно проблематичный раскол в самом сердце современной постколониальной теории (Chibber, 2013: 285). Несмотря на то, что она «представляет собой схему анализа капиталистического господства, – утверждает Чиббер, – она отвергает идею универсальной теории. Следовательно, она оказывается в неловком положении, когда признает, что капитализм приобрел глобальный характер, но отрицает, что мы можем выдвинуть общую теорию его функционирования или его свойств» (Chibber, 2015: n. p.).
Для Чиббера и Laboria Cuboniks отказ от проекта по конструированию универсальности способствовал ощутимому сокращению политической агентности и амбиций. Многие современные освободительные проекты не пропорциональны «монструозной сложности нашей реальности, которая переплетена волоконно-оптическими кабелями, радио- и микроволнами, нефте- и газопроводами, воздушными и судоходными путями, неослабевающим одновременным исполнением миллионов коммуникационных протоколов, совершающихся каждую миллисекунду» (Laboria Cuboniks, 2015). Короче говоря, у нас нет готовых концептуальных ресурсов, необходимых для противостояния капитализму, экологическому кризису или сложным, встроенным структурам угнетения. Умышленное или невольное пренебрежение действиями, выходящими за рамки локального и микрополитического, приводит к обращению с универсальным как с абсолютом и порождает «ослабляющую несостыковку между тем, что мы стремимся свергнуть, и стратегиями, которые мы для этого свержения развиваем» (Ibid.). Ксенофеминизм настаивает на том, что если мы идем на риск продвижения крупномасштабных контргегемонных гендерно-политических проектов, то нам необходимо вмешаться в дискуссию о функционировании и конституировании универсальности.
Универсальность, таким образом, представляет собой изменчивый объект политической борьбы, который помещен в ядро ксенофеминизма, поскольку оно, с одной стороны, поддерживает амбиции гендерного аболиционизма, а с другой – помогает контргегемонным левым проектам, способным противостоять вездесущим (хотя и неравномерно распределенным, и проявляющимся по-разному) сетям капитала. Ксенофеминизм настаивает на понимании универсального не как объекта, а как процесса – технологии, всегда нуждающейся в сборке. Это, по словам авторов манифеста, «не то универсальное, которое может быть спущено сверху, а то, которое выстраивается снизу вверх – или, еще лучше, в горизонтальном направлении, – прокладывая новые линии транзита сквозь неровный ландшафт» (Ibid.). Я согласна с Брайдотти, когда она замечает в связи с темой концепции постчеловека: «Требуется установить новую повестку, которая больше не являлась бы повесткой европейской или европоцентристской универсальной рациональной субъективности, но радикальным ее преобразованием» (Braidotti, 2013: 52; Брайдотти, 2021: 103). Обратите внимание, что эта повестка оформлена как преобразование, а не как прямой отказ. Ксенофеминизм утверждает, что мы должны интерсекционализировать некогда ограниченную универсальность и переделать ее для себя и для наших иных сородичей, чтобы постгуманизм стал успешным политическим проектом.
См. также: Феминистичность; Рационалистический ингуманизм; Транс*; Постгуманистическая критическая теория.
Понятие лагеря демонстрирует и некоторые остаточные гуманистические черты, и явные постгуманистические элементы. Оно настоятельно ставит вопрос об отношении между постгуманизмом и бесчеловечными аспектами современного мирового порядка. Согласно Оксфордскому словарю английского языка (Oxford English Dictionary, 1989: 809), источники у слова «camp» военные, первое определение – «военное состязание, сражение, столкновение, битва, война». Я собираюсь постоянно держать в уме идею лагеря как места битвы именно потому, что я вижу лагерь как место критики, сопротивления, противостояния и в конце концов сражения.
