Постчеловек: глоссарий полностью

Оксфордский словарь посвящает определениям слова «лагерь» более двух страниц. Список начинается с военных, переходит к «временному помещению, состоящему из шатров, средств передвижения или других переносных, временных средств укрытия, занимаемых сообществом кочевников или людей на марше, путешественниками, цыганами [sic], группами охотников, лесорубов, и завершается путешествующими проповедниками и их аудиториями, группами „ночующих на природе“; лагерной стоянкой». К XX веку такие «временные помещения» включали «места для размещения задержанных или интернированных людей, как в концентрационном лагере». Как отметил Чарли Хейли, «определение лагеря – это центральная проблема нашего сегодняшнего момента» (Haley, 2009: 1), и он скрупулезно работал, документируя пространства и идеи лагеря в начале XXI века, включая то, «как сегодня обсуждаются, изображаются и выстраиваются лагерные пространства» (Ibid., 2009: 2).

Центральным для любого обсуждения, изображения или построения лагеря является понятие человечества, опирающееся на возможность принимать в себя бесчеловечное. Если говорить конкретнее, мы должны спросить, кто является жителями лагерей, кто строит лагерь и как его жители и сам лагерь представляются в воображении? Можно ли заново вообразить пространство лагеря от имени других историй – для начала цыганских историй и историй лагерных стоянок, которые могут быть постулированы как критика, как будущее, как возможность? Если Парижская коммуна была формой лагеря и мы серьезно воспринимаем политические практики цыганского табора, то тогда как мы понимаем состояния исключения, маркирующие концентрационный лагерь и лагерь беженцев? Эти многочисленные, противоречивые значения и практики лагеря выстраиваются и формируются категориями и понятиями бес/человечности. Я призываю нас отнестись к этим вопросам серьезно – утвердить этот континуум значений – в тот момент, когда мы начинаем рассмотрение политики и практик постчеловеческого.

Чтобы понимать лагерь как временное пространство, отмеченное и в то же время как условно постоянное конститутивное внешнее, мы приходим к определению лагеря, выдвинутому Джорджо Агамбеном в Homo Sacer в качестве номоса Модерна. Агамбен утверждает:

Эта новая политико-правовая парадигма была создана в концентрационном лагере, в лагере беженцев, в лагере мигрантов, в цыганском лагере и тюремном лагере в Гуантанамо. Последний и сам существовал как пространство исключения, созданное по следам войны 1898 года, – военно-морская база США на кубинской земле – и в своих последующих версиях как лагерь для содержания гаитян в 1990-х и экстерриториальная, внесудебная тюрьма после 9/11. Лагеря не просто создавались и поддерживались как состояния исключения – чрезвычайного положения, они росли и распространялись по всему миру. Лагеря существуют в городах и пространствах от Кении до Кале, от Дакки до Турции, от Иордана до Ченнаи. Недавняя история видела превращение концентрационных лагерей времен Второй мировой войны, бывших мест массовых убийств – включая Дахау в Германии и Саймиште в Сербии, – в лагеря для беженцев. Таким образом, чрезвычайное положение достигло пространственного доминирования, когда в течение продолжительного времени, longue-duree, на значительных территориях в мире сохраняется и поддерживается положение суверенного исключения как места смерти и того, что Агамбен назвал «голой жизнью». Лагеря, разбросанные по Европе, Африке, Северной и Южной Америкам и Азии, воспроизвели чрезвычайное положение в столь значительном масштабе, что можно утверждать, что некрополитика, как ее понимает Ахилл Мбембе (2003), на самом деле восторжествовала над биополитикой и стала господствующим механизмом производства суверенитета.