Пространство лагеря и его значение стали также местом полемики между разными версиями и смыслами: от военных и временных до мест интернирования или концентрации, от техник досуга и отдыха до практик телесной или аффективной избыточности. Таким образом, производимое лагерем чрезвычайное положение может также рассматриваться как место возможности, где лагерь и практики лагерной жизни будут приниматься как критика, сопротивление, как оппозиция, как политика и архив. Ханна Арендт в своем тексте «Мы беженцы» называет беженца агентом новой политической позиции и утверждает, что «беженцы, кочующие из страны в страну, представляют авангард своих народов – если сохраняют свою идентичность» (Arendt, 1943: 119). Аргумент Арендт в последней части предложения, «если сохраняют свою идентичность», был призывом заявить о своем статусе беженца; статусе, как она пишет в этом эссе выше, «так называемого schnorrer», или попрошайки, призывом к солидарности и новому пониманию принадлежности, вместо того чтобы сражаться «как сумасшедшие за отдельное существование и индивидуальные судьбы» (Ibid., 114).
В настоящий момент для нас необычайно важно заявить права на лагерь – и на трудовой, и на лагерь беженцев, на цыганский табор, на трущобы и на кварталы многоэтажек. Такое требование может лечь в основание новой политики, которая серьезно относится к связям и близким отношениям, объединяющим человека и не-человека; отношениям человека с животным, с материальными предметами и производственными практиками, с правом на общее и вообще с миром. Предъявление прав на лагерь означает принятие политической экономии, не основанной на локковском доверительном управлении, праве владения и огороживании. Скорее, мы можем заняться новыми вопросами темпоральности и временности, пользы и практики, общего пространства и общих мест, формирования сообществ и серьезной вовлеченности в (гендерное, расовое, классовое, сексуальное, телесное) различие.
Заявление прав на лагерь для меня, цыганки, означает, с одной стороны, привлечение внимания к геноциду против цыган рома и синти, заявление о нашем существовании в трудовых лагерях, лагерях смерти, основанных нацистами и их союзниками с целью уничтожения нашего народа и нашей истории. Оно означает признание этой истории, признание тех, кто был убит, и тех, кто выжил, и поколений, которые пришли позднее, все еще отмеченные потерями нашего народа, нашей истории, нашего места в мире. С другой стороны, оно означает принятие цыганского табора – в его старых и новых формациях – как одного из средств нашего выживания и одной из возможностей нашего достоинства, нашего отличия, нашей политики и нашего сообщества, ставших местом нашего архива и нашей истории. В другом месте я писала о лагере как о живом существе, как о месте деколонизации; он может стать им, только если мы заявим на него права как на свою историю, свой архив, свое живое настоящее (Brooks, 2013: 2).
Мы снова можем обратиться к Агамбену, но теперь для того, чтобы принять лагерь как возможность, как место для другой политики:
«Может даже быть так, что, если мы хотим оставаться на высоте абсолютно новых задач, стоящих перед нами, мы должны решиться и безоговорочно отбросить основополагающие понятия, в свете которых мы до сих пор представляли политических субъектов (человека и гражданина с их правами, но также суверенный народ, рабочего и т. д.), и воссоздать нашу политическую философию, отталкиваясь исключительно от образа беженца».
Agamben, 2000: 167; 2015: 24
