Можно, однако, возразить, что в этом нет ничего совершенно нового: как напоминает нам Энн Лора Стоулер в своей убедительной работе об имперских обломках и продолжающихся процессах разрушения колоний, критические географы, историки окружающей среды и склонные к занятиям историей антропологи уже давно привлекают внимание к тому, что сейчас вошло в наш лексикон под именем «медленного насилия» (Stoler, 2013: 11–12). Относительно новыми, однако, являются попытки объединить различные научные области, включая постколониальные исследования и работы постгуманистического толка, в более органичный диалог, в котором, по крайней мере, могут начать появляться необходимые инструменты реституции и возмещения ущерба, и даже легальной превенции – сложная задача, когда юридическая «личность» нарушителя, от транснациональной корпорации до государства (часто и того и другого), отнюдь не является очевидной. Здесь возникает ряд проблем – научных, правовых, политических и репрезентативных. В сфере репрезентаций ученые, активисты и художники призваны сделать неявное явным, сделать затянувшиеся угрозы доступными непосредственному восприятию (Nixon, 2011: 15). Эстетическая стратегия требует переосмысления. Чтобы сделать медленное насилие видимым, прежде всего должна быть переопределена скорость (Ibid.: 13), а также большинство причинно-следственных связей и ассамбляжей. Например, в работе лондонского проекта Forensic Architecture «полевая каузальность» становится действующим понятием. С его помощью ставятся под сомнение традиционные способы понимания насилия. Это позволяет реализовать сценарии, в которых сама окружающая среда становится средством осуществления насилия и в которых природа обладает определенной агентностью. В отличие от упомянутых выше видео с обезглавливаниями, где между фигурами жертвы и преступника прослеживается прямая линия, установление «полевых причинно-следственных связей» бросает вызов устоявшейся модели уголовного права. Оно позволяет проследить «силовые поля, каузальные экологии, которые являются нелинейными, диффузными, симультанными и включают в себя многочисленные виды агентности и петли обратной связи» (Weizman, 2014: 27). В итоге можно сказать, что в каждом из двух сценариев – линейном и диффузном, сверхвидимом и сверхневидимом – мы сталкиваемся с экстремальным насилием.
Как уже становится очевидным, многогранные стратегии, соответствующие формам насилия, с которыми мы сталкиваемся сегодня, подразумевают смещение нашего (то есть западного) исторически иерархичного взгляда с приоритета человека в качестве активного суверенного агента. История учит нас тому, что «человечность» – это меняющийся показатель; что «гуманизм» по своей сути жесток и идет рука об руку со структурным насилием расизма, колониализма и патриархата; что биологический статус «человека» отнюдь не является гарантом юридического института «прав человека». Таким образом, современные исследовательские практики и концептуализации, например «судебно-экспертная, расследовательская эстетика» (Keenan and Weizman, 2012; Forensic Architecture, 2014), не говоря уже об этике «более-чем-человеческой» или этике «видов-компаньонов» (Haraway, 2003), должны повлечь за собой благосклонное отношение к представлению о том, что агентность распространяется за человеческие границы, в том числе на материю и нечеловеческие формы жизни (Bennett, 2010; Беннетт, 2018), и, следовательно, к изменчивым отношениям между субъектами и объектами. Перенос внимания с
