Постчеловек: глоссарий полностью

Но не-человек – это не только доказательная фигура, помощник человеческим требованиям правосудия; окружающая среда – это также не просто пассивная жертва насилия. Скорее, против природы ведется война, как если бы она была преступным субъектом. Эта война ведется уже не только во имя прогресса, прибыли и безопасности (то есть модерна, колониализма, капитализма), но и как часть глобальной «войны с террором». Она все более усиливается после событий 11 сентября (запечатленных в американской душе как самый что ни на есть определенный образ насилия)[83], возвращая нас, по крайней мере по касательной – хотя и с другой скоростью и в ином регистре, – к медийным насильственным сценам, с которых мы начали. В этом контексте, как показало исследование Ханны Месарош Мартин о криминализации выращивания коки в Колумбии, насильственное искоренение не-человеческой жизни (например, посредством аэрофумигации) подразумевает неизбежное искоренение жизни людей, населяющих данную среду, а также их «жизненных миров». Такое насилие юридически санкционируется во имя «войны с наркотиками», поскольку она переплетается с глобальной «войной с террором», – и обе «войны» служат дымовой завесой, за которой государства, законно или незаконно, применяют насилие к своим человеческим и нечеловеческим популяциям (Meszaros Martin, 2015).

Этот театр военных действий, где нечеловеческая жизнь, являющаяся здесь объектом «экоцида» (Meszaros Martin, 2015; Tavares, 2014a: 229; Zierler, 2011, цит. в Lahoud, Tavares, 2013), считается «террористической» и требующей насильственного уничтожения, становится лишь одним из контекстов, усиливающих необходимость масштабного переосмысления правосубъектности и прав личности как средств защиты от насилия и нарушений, которые с 1990-х исследуются с точки зрения «прав не-человека», «прав природы» или «юриспруденции Земли» (Tavares, 2014b; Demos, 2015). Подобная правовая инновация (уже в определенной степени практикуемая в Боливии и Эквадоре)[84] влечет за собой небывалый юридический, политический, социальный, культурный и философский переворот предельных измерений. Он включает радикально альтернативные космологии и точки зрения на природу и культуру (мировоззрения, традиционно несшие на себе основную тяжесть эпистемического и материального колониального насилия), а также сами предпосылки, исходя из которых, мы понимаем насилие как таковое (Viveiros de Castro, 2015; Вивейруш де Кастру, 2017; Franke, 2010).

Такой проект, с одной стороны, возвращает нас к медленному насилию, поскольку оно связано с борьбой коренных народов за права человека и экологическую справедливость на глобальном Юге. Но он также открывает доступ к более универсальным вопросам, к тому, что Патрик Ханафин называет «микрополитикой прав постчеловека», которая стала возможной благодаря идеям Рози Брайдотти и направлена на «подрыв мажоритарной модели прав человека, понимаемой как принадлежность белого неолиберального мужчины» (Hanafin, 2014: 214). В этой концепции прав постчеловека, «воплощающей требования трансверсальных ассамбляжей индивидов, не воспринимающих бинарного разделения между мыслью и действием, жизнью и смертью, окружающей средой и человечеством, или же животностью и человечностью» и не уступающих требованиям избавиться от своей сингулярности и стать «человеком» (Ibid.: 215, 218), задача состоит в том, чтобы найти стратегии эстетизации и повествования о медленном насилии, которые подразумевают выход за рамки простой гуманизации насилия, недоступного чувствам[85].

См. также: Природокультуры; Некрополитика; Неоколониальное; Не-человеческая агентность; Права постчеловека (микрополитика); Техничность; Война.