Прежде всего, всеобщий характер экологии и формирование новой экологической парадигмы, охватывающей все виды существования и области бытия, обозначают двусложное изменение в политике различия, и это имеет особенное значение в текущей ситуации. Они выражают переоценку отношений между техникой и природой и в то же время между техникой и смыслом. Таким образом, они принимают в расчет огромный разрыв в истории рациональности и смысла, ставший следствием нашего перехода в новое технологическое состояние (Hörl, 2015). Наконец – и это то, что служит целью данного движения, – общая экологизация описывается с точки зрения власти. Этого требует новый аппарат захвата, именуемый инвайронментальностью (Foucault, 2008; Фуко, 2010; Massumi, 2009). Власть в нем экологизируется посредством медиатехнологий, основанных на инфраструктурном распределении, и начинает действовать экологически[99]. В то же время расширение экологии в ее самых радикальных формах, фундаментально переосмысливающее мышление и теорию, также представляет собой критику этого нового аппарата захвата.
Если с точки зрения истории понятий и дискурсов концепт экологии первоначально и в течение долгого времени обозначал иное для техники и сознания, то теперь в разделении между природой и техникой он начал производить перемену мест. Он распускает швы, соединявшие его с природой. И крайне важно, что это происходит параллельно (или, может быть, как его результат) фундаментальному устранению самого этого различия, которое в XX в. уже больше не постигается проверенным временем аристотелевским способом на стороне природы. Дополнение природы техникой больше не кажется в нее вписанным, а гарантия собственных целей уже не представляется ограниченной и управляемой ею. Как единое целое, инструментальная логика средств и цели, которую должна была воплощать техника, долговременная телеологическая рациональность, как бы выражающая ее суть, и, по существу, весь западный порядок телеологии – назовем его онтотелеологией – был потрясен до самых оснований, разрушен именно эволюцией самой техники. Присущее технике становление технологическим, полным ходом происходящее в тотальной кибернетизации всех способов существования и областей бытия в XX в., рассвет новой эпохи технического, ознаменованный на всех уровнях, от микро до макро, появлением новых машинных ассамбляжей (Simondon, 1989), где техника становится немыслимой ранее средой всякого существования, – все они радикально демонстрируют, что не существует каких-либо заранее данных целей. Техника даже оказывается абсолютным агентом этого отсутствия (Nancy, 2003; Hörl, 2013b). Природа теперь также подчиняется технике. Возникает именно сущностная техничность природы, технологическое или, точнее, кибернетическое естественное состояние (Moscovici, 1968). Геологи наблюдают даже генезис техносферы в дополнение к ранее существовавшим лито- и атмосфере (Haff, 2014). На входе в технологическое состояние, где сосредоточена эта великая историческая мутация, концепт экологии подвергается плюрализации и диссеминации; он определяется и собирается в понятии общей экологии (Guattari, 2008; 2013; Гваттари, 2019; Gibson, 1986; Гибсон, 1988; Bateson, 1972; Бейтсон, 2000); вскоре он охватит все области существования и наконец трансформируется в техноэкологию. Он становится ведущим понятием детерриториализации отношения между природой и техникой, характеризующего нашу эпоху.
Тем самым техноэкологическая рациональность наследует рациональности инструментальной. Представление об отношениях как о радикально первоначальных и конститутивных по отношению к своим частям замещает собой концепцию, согласно которой реляционность в ее наиболее чистом проявлении мыслилась как связь цели и средств, причин и следствий, такую концепцию, где отношения считаются производными, вторичными, иногда даже несущественными фигурами на фоне предшествующих им сущностей, иначе говоря, концепцию, в которой смысл реляционности был схематизирован классическим инструментальным способом. Это радикально-реляционное онтоэпистемологическое обновление под эгидой общей экологии, критичной ко всякому антропоцентризму, – парадигматически понимаемое как машинная коллаборация человеческих и нечеловеческих агентов и сил, как великая кооперация, великая запутанность, изначальное бытие-с, неизбежное соучастие, гетеро- и симбиогенез, как симпоэзис живых и не-живых сущностей и сил – составляет ядро зачарованности не-модерном, столь важной для понимания нашего постчеловеческого положения (Braidotti, 2013; Брайдотти, 2021).
