В то же время происходят внутренне связанные с этим обновлением перемены во внутренней экономии различия между техникой и смыслом. Вплоть до XX в. традиционная политика смысла, чьей кульминацией стала начатая Гуссерлем дискуссия о его тотальном разрушении математически-технической мобилизацией, была организована не только путем простого сопоставления смысла и техники. Технический аспект всегда был подчинен смысловому аспекту и его защитнику – мыслящему субъекту. Любой сдвиг акцента в сторону техники немедленно угрожал коллапсом смысла. Однако такая оценка справедлива только в контексте очень специфической диспозиции в истории смысла, пусть и имеющей фундаментальное значение для его догматической философской политики: она выражает культуру смысла, построенного на значениях и репрезентации, ее особое технологически-медиальное состояние и ее важнейшую опору – снабженного алфавитом читающего-пишущего субъекта трансцендентальной традиции. Напротив, вот уже некоторое время мы переживаем сдвиг в культуре смысла, вызванный переходом в новое технологическое состояние, сдвиг от смысла означивающего к смыслу техноэкономическому, где на первый план выходят сущностные медиальность и техничность. Однако это ведет к трансформации самого этого понятия: технологический сдвиг в смысле самого смысла. Параллельно с технологической деструкцией западной онтотелеологии изменяется модус данности смысла как такового; нет смысла, который задан или должен быть дан, нет смысла седиментированного или же подлежащего восстановлению. На этом фоне культ знака и значения, изначальности человеческого языка, и деспотизм означающего, которые характеризовали традиционную логоцентрическую культуру смысла и чьим носителем был нетехнический, говорящий субъект, производивший значения, оказываются дотехнологическими иллюзиями. Их всех замещает иная, неязыковая, асигнифицирующая семиотика (программное обеспечение и языки программирования, алгоритмы, математические уравнения, диаграммы, биржевые индексы и т. п.) эпохи кибернетизации, компьютеризации и алгоритмизации, характеризующих нынешнее технологическое состояние. Эта семиотика соединяется с аффективными силами и формирует новый машиноцентрический режим смысла, производящий эффекты субъективации, как служащие характеристикой киберкапиталистического устройства, так и потенциально способные его подорвать (Guattari, 1995; 2012; Lazzarato, 2014).
Но, в конечном счете, эта значительная переоценка в истории смысла и рациональности, этот перекресток, где возникает общая экология, есть не просто событие технологической эволюции, но выражение трансформации, происходящей в истории власти. Технологическая эволюция, определяющая эти переоценки, развивается параллельно истории машин, которую можно расшифровать как историю контроля (Beniger, 1986), и приводит к нынешней реконфигурации аппарата захвата. То, что развивалось с конца XIX в. и особенно с 1950-х как процесс кибернетизации и, в конце концов, привело к компьютерному прорыву в окружающую среду, широкому внедрению алгоритмических и сенсорных сред (Parisi, 2009; Hansen, 2013; Munster, 2013; Easterling, 2014; Gabrys, 2014), можно назвать радикально распределенной и распределяющей, экологической культурой контроля. Взаимосвязь с окружающей средой как новая функция медиа и последствия экологизации определяют, таким образом, направление развития средств коммуникации в XXI в. (Hansen, 2015). Они ведут к повсеместному внедрению кибернетической гипотезы всеобщей контролируемости и сопутствующего ей регуляторного идеала, к сетке новой технологии власти, которая начала действовать экологически или, по крайней мере, с учетом окружающей среды. В этом процессе даже то, что привычно называть «окружающей средой» в самом простом смысле слова, делается таковой благодаря медиатехнологической инфраструктуре контроля. Инвайронментальность, внедряемая в первую очередь медиатехнологиями, является современной формой гувернментальности, правительности.
