В общих чертах Людивина знала, как создаются серийные убийцы такого типа. Есть вероятность, что он находился под властью авторитарных, даже жестоких родителей. Ущемленный, напуганный, весь в синяках, он связал побои с любовью. В том возрасте, когда его тело развивалось и зарождались побуждения, он жил в семье с ужасными, накаленными отношениями. Если имело место сексуальное насилие, вся его психика развивалась не в ту сторону, фантазии были связаны с разрушением. Он укрылся в собственной голове, в своих мыслях. Вплоть до того, что запер себя внутри, спасаясь от страшной реальности.
После жестоких побоев ему хотелось выпустить пар, залечить нервы, ослабить накопившееся давление. И он взялся за тех, кто слабее: за животных. Подчиняя их, он успокаивался, чувствовал себя всемогущим, притом что в остальное время сам был покорной жертвой. Он мстил. Все более жестоко. Такой подход, такой сброс напряжения утешали его и доставляли удовольствие, когда гормоны бушевали. Он медленно, но верно связывал возбуждение с доминированием. С насилием. С чужим страданием. Чтобы защитить себя, он все глубже запрятывал эмоции, пытаясь изжить все, что перенес в семье, что бы это ни было. И так до тех пор, пока не перестал чувствовать. Способность сопереживать угасла. Все сосредоточилось на собственном выживании, собственных эмоциях – атрофированных, извращенных. Остальной мир перестал иметь значение.
Взрослый Харон – продукт этих трансформаций. Он не сопереживает другим, не отделяет секс от доминирования, жаждет признания, но не способен добиться его ни в социальном, ни в профессиональном плане. Мир непомерных фантазий постоянно бурлит у него в голове. Гной попал в вены, отравляя все сильнее и сильнее, год за годом. Пока он впервые не перешел к действию.
Вот кто такой Харон.
Рисунок «Человек из шахты» был для него самым точным и чистым изображением. Идеальным произведением искусства, верным в каждой детали. Птица явно была очень личным символом: отец или мать держали такую в клетке, когда он был ребенком, или он мечтал, глядя на пернатых из окна.
Людивина встала, чтобы раздышаться.
Все это предположения, хотя в основном близкие к реальности.
Но она уверена, что не ошибается.
Харон одержим смертью.
И всеми способами пытается приблизиться к ней.
Из динамиков раздался голос, который напугал ее: «Последнее напоминание для пассажиров Торранс и Ванкер. Выход номер пять».
Едва приземлившись в аэропорту Лилля, Люси и Людивина включили телефоны, чтобы позвонить на сотовый группы «Харон».
Большинство коллег прибыли в Арденны, но старший сержант Бардан остался дежурить в штабе на шахте «Фулхайм».
Он записал все, что они сказали. Получить списки мужчин, работавших во время похищений в местных похоронных бюро, парамедиков, сотрудников морга, пожарных, бальзамировщиков и, главное, их ассистентов. Они решили, что Харон не имеет профессии, хоть и очень умен, он не способен учиться долго и системно, потому что слишком асоциален и не желает подчиняться. Так что искать следует помощника или сотрудника нижнего звена этих структур.
Торранс и Ванкер знали, что шанс получить конкретное имя ничтожен, но упускать нельзя даже его. Их роль – исследовать параллельные пути, выстраивать смелые связи и смотреть, куда они приведут.
Чтобы перестраховаться, Людивина попросила проверить, есть ли в Ласко база данных посетителей, подписчиков на рассылку новостей или что-то подобное. Если «Человек из шахты» так полно олицетворял собой Харона, вполне вероятно, что в какой-то момент тот оказался рядом. Тем более что Ласко II, копия оригинальной пещеры, открылась для посетителей в 1983 году, в разгар деятельности Харона. Он не мог об этом не узнать. В то время не было записей о посетителях, но вполне вероятно, что он туда возвращался. Своего рода паломничество. Сегодня билеты бронируют в интернете, оставляя цифровой след. Убийца, конечно, параноик, но будет ли он настолько подозрительным вообще везде? Не имея причин считать, что кто-то его выследит таким образом.
На выходе из аэропорта у Людивины появилось ощущение, что все пошло по кругу. Машина. Навигатор. Пейзажи. Размышления. Они с Торранс обменялись буквально парой слов, слишком озабоченные и уставшие. Ненадолго остановившись на трассе, без аппетита съели салат из вакуумной упаковки. Когда они в последний раз нормально питались?
Дороги становились все уже. В конце концов они выехали на асфальтовую ленту, которая лениво тянулась между деревьями вдоль реки Мез, серебристой и невозмутимой, как зеркальная слеза, а затем поднялись на обширный холм. Они были почти у цели.
– Местность напоминает «Фулхайм», – заметила Торранс. – Лесистая. Изолированная. Пересеченная. Есть своя изюминка.
