Торранс для протокола объявила о себе и вошла в крошечное строение. Людивина дышала через рот, ей не терпелось услышать, что все в порядке, что напарница нашла Хлою живой.
Вдалеке зарычали два мотора. Приближалась жандармерия.
Появилась Торранс, пистолет был спрятан в кобуру. С убитым видом она покачала головой.
Людивина дала волю гневу и с криком пнула ржавую консервную банку.
– Но вы лучше сами посмотрите, – сказала Люси.
Людивина убрала пистолет, как и ее начальница, оставив только фонарик.
Она медленно вошла, проверяя, куда ставит ноги.
Внутри была всего одна комната. Пахло чем-то прогорклым, а в воздухе парили десятки крошечных черепов, подвешенных к потолку на леске. Как будто левитировали.
Птичьи черепа.
И тут Людивина увидела их в свете фонаря.
Глаза на задней стене.
Больше сотни. Всех цветов. Стеклянные шары смотрели на нее и словно следили за Людивиной, куда бы она ни пошла.
К участку подъезжали машины, и синие мигающие огни проникали в хижину через распахнутую дверь. В стеклянных глазах мелькал призрачный свет, подобие жизни.
Людивина повернулась и обнаружила последний участок стены.
Большую его часть занимал плакат.
Ей был знаком этот рисунок.
Человеческое тело с грубыми линиями, черное, застывшее, словно мертвое, с птичьей головой.
Человек из шахты Ласко.
Подпись Харона.
Обратный путь на шахту «Фулхайм» показался бесконечно долгим.
Ночь словно застыла, время остановилось. За стеклом снова и снова мелькали одни и те же фасады. Те же поля. Те же заправки на федеральной трассе.
Де Жюйя приказал им немедленно вернуться во временный штаб. Он был немногословен, не посочувствовал, не поинтересовался здоровьем, что было на него не похоже.
– Он беспокоится, – пояснила Торранс.
А еще хочет убедиться, что они подчиняются его приказам. Чтобы они не попали в руки других служб, других высоких начальников. Де Жюйя защищал их. Но в своем нынешнем состоянии Людивина уже не понимала, нужно ли ей это. Все казалось оправданным ради спасения Хлои Меньян. Антони Симановски не умер и, судя по всему, не был Хароном, но знал о нем многое. Нужно разговорить его, пока не поздно.
Они добрались до места раньше полуночи. Толпа журналистов уменьшилась на две трети. Неделя без серьезного прорыва – слишком долгий срок для СМИ, незачем держать все силы на месте. Увы, надежда на то, что в первые дни будут сделаны сенсационные разоблачения, испарилась вместе с самыми нестойкими папарацци.
Они припарковались, и Торранс указала Людивине на палатки:
– Предупрежу Рьеса или Бардана, что мы вернулись, а вы ложитесь спать, завтра будет долгий день.
Людивина кивнула, не в силах предугадать, уснет ли она мертвым сном, едва коснувшись импровизированной подушки, или адреналин, бурлящий в венах, не даст ей отдохнуть. Не хотелось бы провести еще одну беспокойную ночь.
Тень ждала ее у палатки.
Она сразу поняла, кто это, и бросилась в объятия Марка. Они молча стояли так некоторое время, тесно прижавшись друг к другу. Понимая друг друга без слов.
– Я слышал, что случилось, – наконец произнес он, – и не мог оставить тебя одну.
Она не знала, кто оповестил Марка и как он получил доступ сюда. Наверное, благодаря статусу агента спецслужб, который открывал перед ним практически все двери, но ей было все равно. Имело значение только его тепло, его запах. Его сила. Людивина подключилась к нему и почувствовала, что ее аккумулятор медленно заряжается. Как ни странно, именно сейчас ей хотелось, чтобы ночь тянулась вечно. Бесконечная ночь для двоих. Они будут плыть в этом равнодушном мире, замкнутые на себя. Защищенные своим союзом. Эгоистичные и полностью открытые только друг другу.
Позже, лежа в его объятиях под просвечивающей тканью палатки, Людивина спросила:
– Ты серьезно говорил насчет кота?
Марк зарылся носом в ее растрепанные волосы, вдохнул их аромат.
– С тобой я всегда говорю серьезно.
Рано утром Марку удалось отвезти Людивину на осмотр в больницу Мюлуза, совсем недалеко. Она ничего не сломала, а синяки и ссадины были пустяковыми. Труднее всего оказалось расставаться с любимым человеком. Она поняла, как одиноко ей было в последние несколько дней, как хорошо, когда он рядом. Она то и дело прижималась к нему, держалась за его руку, спрятав пальцы в большой ладони, тыкалась носом в шею. Она чувствовала себя одновременно уязвимой и защищенной. Марк принимал ее, подыгрывал и, казалось, впитывал эти проявления любви. Каждый поддерживал другого по-своему. Полные нежности, они являли собой противоположность тем суровым профи, которыми бывали при исполнении.
– Когда ты уезжаешь? – спросила Людивина, пока они терпеливо ждали результатов обследования, сидя на неудобных стульях в коридоре.
– Вот провожу тебя, тогда и отправлюсь.
При мысли, что они снова расстанутся физически, у Людивины скрутило внутренности. Она решила не терять ни секунды и прижалась к нему.
