— Что? Мы же не разговариваем о старшем из помета, как ты когда-то сказала. — Прищуриваюсь. Угрожающе подношу к его носу лопаточку. Тот же смешно сводит глаза в кучку, глядя на переносицу. — Ладно. В качестве исключения. — Вздыхает. — Тетя Леля быкует, что он у вас ночует и, собственно, сношается с моим мозгом. Долго, нудно и в несколько подходов. Ей, видите ли, кажется, что он может просто уложить спать сына и вернуться домой. А не лежать с тобой в обнимку. И, мол, ребенок — предлог.
Закатываю глаза едва ли не до затылка. Какой маразм. Хотя…
— И я как раз заезжал к ней по просьбе подвезти, если ошиваюсь недалеко, какую-то-там кашу, ибо Леша не успевал. Вот. Ну и, естественно, встретил его на выходе, почти. Точнее, когда допивал ее не настолько вкусный, как у тебя, чай. — Замолкает сука. Вот в самый явно интересный момент рассказа. Не человек, а задница ей-богу.
— Ну и?.. — поторапливаю, готовая отпинать, а тот улыбается во все тридцать два идеально белых зуба. Мажор.
— И я стал свидетелем мини-скандала в семье Алексеева «Попытка номер три».
Начинаю истерить от названия. Не, ну правда. Это ведь смешно? Попытка номер три. А я была — попытка номер два. А в песне попыток вообще пять. Снова заливаюсь от собственных мыслей хохотом. Кирилл же смотрит и не понимает, что вообще происходит. Ребенок забегает на кухню, удивленно глянув на полусогнувшуюся мать, заглядывает в миску и, увидев творог, довольный сбегает. И мне даже самую малость стыдно. Веду себя реально как сбежавшая из психиатрической клиники. Но черт… По ощущениям, если я сбавлю градус собственного безумия, то меня втянет в такой разрушительный минус, когда можно лишь сдерживать слезы и тонуть в мыслях, вспоминая ночь накануне. После перебирая каждую минуту. Секунду. Ощущение. Движение. Начало, середину, кульминацию. Слова. Позы. Ошибки…
— Лин, все в порядке? — Серьезность карих глаз напротив полосует.
— Более чем, — вру.
— Тогда пеки, будь добра, блины, я хочу есть и чай.
— Наглая рожа, ты же уже пил.
— Это было полтора часа назад.
— Ты столько времени слушал их ругань?
— Да нет, просто заезжал по пути по делам, — отмазывается и уставляется в окно. — Ты видела? Там пиздец, кис. — Заторможено поворачиваюсь. И смотрю в окно. А там… Белое все. Вообще, черт возьми, ВСЕ. Не так, что видны хотя бы окна машин и колеса с пушистой шапкой снега сверху. Тут просто стоят сугробы. Везде. Даже лавочку замело полностью.
— Ни фига себе, — шепотом под нос. Такое зрелище — редкость. Красиво, конечно, необычно, но идти куда-то по такой погоде желания ноль целых, ноль десятых. Хоть и понимаю, что едва дите заметит пушистое обилие за окном, удержать станет нереально.
— Давай-давай, иди, блин, блины блинские свои блинь, и пойдем валяться как дебилы у подъезда. — Скашивает на меня глаза, видя мой полный несогласия взгляд. — Ну а что? Не захочешь добровольно, я еще одного мужика в этой квартире на помощь позову, и тогда у тебя не останется аргументов.
И не осталось ведь. Спустя час, наевшись до отвала горячим лакомством и упившись чаем, меня в четыре руки вытолкали из подъезда и сразу же сгрузили в огромную ближайшую кучу снега. Благо, что я надела кожаные перчатки, какую-то огромную вязаную шапку, а волосы собрала в косу. Ну и догадалась натянуть какой-то массивный пуховик вместо любимой шубки. Да и угги пришлись куда удобнее, чем фирменные сапоги на каблуке. В общем, видок тот еще. Мягко говоря. Это если не брать вообще во внимание то, что на лице из косметики только зимний крем, дабы кожу не стянуло, и гигиеническая помада. Потому как нет ничего отвратительнее шершавых и сухих губ, которые до сих пор немного воспалены после ночного баловства со щетинистым кое-кем.
— Не филонь, женщина, помогай лепить долбаную снежную бабу, или я из тебя ее слеплю. — Получаю снежок в затылок. А после мстительно закидываю ледяную россыпь ему за шиворот. Ибо не фиг.
И вроде все весело, а на душе, будто накипь собралась. И я очень пытаюсь себя максимально отвлечь, но получается все хуже. Даже улыбка любимого сына не отогревает лютый холод, что завывает внутри, похлеще уличного мороза. Почему? Ведь я сама играла с ним, сама начало то, что случилось после… Почему, в таком случае, так сильно штормит? Откуда горечь странной обиды и разочарования отдается противным привкусом во рту? Разве я имею права чего-то ждать? Разве он что-то обещал? Мы вообще едва ли больше пары предложений друг другу сказали, приводя себя в порядок перед сном. И спал он у Ильи в комнате. А я привычно на кухне, в ворохе пледов на псевдоудобной «кровати».
