Рейк клацнул челюстям, как бойцовский пес, и жадно уставился на парочку. Тем временем женщина подняла руку с перстнем, призывая к молчанию, и тихим грудным голосом запела на мертвом языке Ванхейма. Зик был далеко не лучшим учеником, но лирику разобрал: довольно бессмысленное нагромождение грозно звучащих слов, заученных по не самому хорошему учебнику. Нифльхеймские жители внимали ей, будто молитве, некоторые даже шляпы поснимали. Зик невольно встретился глазами с поющей женщиной и ощутил гипнотическое, змеиное притяжение ее ледяных глаз. Набор звуков вдруг обрел смысл: что-то об отнятом доме, об украденных сокровищах и разоренных гнездах, о прутьях решетки и заключении, о небе, которого не достичь, и о яде, разъедающем изнутри. Рука Сета тяжело опустилась ему на плечо, и Зик вздрогнул. Сет покачал головой, убирая руку, и наваждение пропало.
– Дети Нифльхейма! – в полной тишине сказала Десятая Мать, и ее низкий, звучный голос прокатился под сводом пещеры, как приливная волна. – Не стану тянуть: настали тяжелые времена. Времена холода и мрака. Те, кто должен быть мертв, восстали из могил и бродят под солнцем, которого мы, нижние жители, лишены. Они алкают плоти нашей и хотят ввергнуть в беззвездную тьму.
Там, над нами, девять женщин вместо того, чтобы защищать людей, защищают свои троны, окропленные кровью и слезами. – Зик удивленно приподнял бровь. Даже для его непритязательного вкуса Десятая Мать переборщила с драматизмом. – Но мы не привыкли к помощи. Мы, живущие без солнца калеки, ветераны, сироты, называем это место своим домом. Гиннунгагап – не просто могила Торольва, истребителя чудовищ. Это сердце Хеймдалля, от которого идет главная артерия, древний подземный путь, окольцовывающий город и уходящий спиралью прочь, к болотам на северо-западе. Ярлодин проложил его не просто так. Эта дорога – часть миграции. Здесь, за этими вратами в Игг из Утгарда просачивается Ужас Нифльхейма, морская нить, плывущая от сердца по артерии. – Зик похолодел, оглянулся на «Воронов», но они внимательно слушали. – Фафнир зовется, ползущий ледяной дракон.
Мать замолчала, оглядывая свою паству ледяными глазами и простирая руки, будто в желании обнять всех, даже самого захудалого бандита. Люди неловко зашептались, не понимая, как им воспринимать информацию. Рядом с Зиком зашевелился проспиртованный мужичок, пахнув затхлостью нестиранной одежды и кислотой немытого тела.
– Ох, отец наш Ярлодин, что эт делается? – сокрушенно пробормотал он. – Тэдди уже слишком стар для такого, что делается?..
– И как же нам выбраться? – Кто-то решился задать вертящийся у всех на языке вопрос.
– Для этого мы с редактором-асом, – кивок на мужчину рядом, – просили вас найти того, кто осветит нам путь. Пылающий варден сможет сдержать холод и тьму ползущего дракона, пока мы покидаем город. Есть среди вас пылающие вардены?
– Есть! – Зик с удивлением понял, что Сет схватил его под локоть и тащит на сцену. Рейк, смекнув, что Зик сам идти не собирается, присоединился с другого бока. Его ноги оторвались от поверхности, и, вытащенный на сцену, он замер, ослепленный светом единственного софита.
Десятая Мать чуть улыбнулась уголком губ и поддела его подбородок рукой в перчатке. Зик застыл, чувствуя, что сотни пар глаз уставились на него, а пальцы Сета впиваются в его локоть мертвой хваткой. Так вот о каком «пропуске» он говорил, спасая его на вокзале. Вот о каком спасении. Злобно дернув подбородком, он сбросил пальцы Матери и уставился на Сета. Тот сделал вид, что не замечает его полного обиды взгляда. Сет для него – никто, так почему Зик чувствует себя преданным?
– Я лидер «Воронов», – тем временем начал Рейк, чуть склоняя голову в знак почтения. – Мы привели сюда студента Биврёста, Сигурда Штейна, владельца огненного духа. Нам довелось испытать его в бою – он довольно хорош.
Мать внимательно оглядела Зика с ног до головы, взяла протянутый Сетом духовник. Штейну стало так неприятно, будто она грязными руками коснулась части его души. Жар был своевольным духом, духом по скидке, ведь никто не мог с ним совладать. Зику было восемь, когда мать и старшая из сестер, Брюн, взяли его в небольшой магазинчик в пригороде Хеймдалля. Выезд за пределы фермы всегда становился для маленького Зика настоящим событием, а тут они доехали аж до Хеймдалля. Дома казались ему огромными, улицы шумными, а люди – равнодушными и занятыми. Он помнил профиль матери, высушенной солнцем и трудом, с ранними морщинами на грубоватом лице и жилистыми, сильными руками, обхватывающими руль их первой машины.
