Жинку Миколы Микитовича зовут Агриппиной Свиридовной. Муж называет ее проще: Грипа. Грипа женщина дородная, если не сказать крупная. Она на голову выше своего супруга, да и в объеме не уступает, даже наоборот. Наблюдается за ней привычка: от снега до снега ходить босиком. Потому ступни ног у нее широко растоптаны, пятки порезаны глубокими темными трещинами и достигают копытной твердости. Ступает на ногу тяжело. Шаг отдается гудом. Есть у Грипы своя страсть: варить варенье. Каких только сортов она не готовит. Варит из айвы, жерделей, агруса, мирабели. Считай, весь день стоит у огня: то лекарства помешивает, то варенье. Когда ей приходится везти фрукты на бердянский базар, домашними делами занимается хозяин.
Микола Микитович стоял у плиты, следя за варящимся бекмезом. Даже не заметил, как Йосып Сабадырь подошел к усадьбе, постукал палкой по забору и, не дождавшись ответа, толкнул калитку. Сильно прихрамывая на правую ногу, опираясь всем корпусом на палку, которую сжимал обеими руками, приблизился вплотную.
— Тю! — обрадованно оглянулся Микола Микитович. — Не иначе тебя хромая Мотька покалечила для пары. Чи, может, Варька вернулась до дому из заключения и подстрелила, чтобы с другими не путался?
— Хуже! — Йосып через силу улыбнулся и снова сомкнул усохшие наполовину против прежнего темно-лиловые губы. Когда-то крупные, хамовато вывернутые, они, казалось, пребывали в постоянной насмешке над кем-то. Сейчас сложены в скорбно-болезненный выгиб, просили сочувствия. — Хай ему грец! Печет, як в аду на сковороде!
Микола Микитович решительно сдвинул медный таз на обочину плиты, закрыл конфорку кружками, оставив половник в бекмезе, пригласил Йосыпа под навес, оплетенный виноградной лозой.
— Сидай, Йосып. А то, бачу, аж позеленел увесь. Болит?
— Спасу нет. То печет, то дергает. — На восково-тусклых скулах Йосыпа проступили росистые крапинки пота.
— Хто тебя так погладил?
— Сельповская кобыла. Издохла бы она еще позапрошлым летом! Наступила копытом.
— Скоти-и-на! — сочувственно протянул Микола Микитович.
— Топталась, топталась, пропащая душа, гарцевала, пока не топнула по живому.
— Пришел пожаловаться?
— Показать.
— Я в таком разе не спец.
— Як так не спец?
— А так, не спец, и усе. Если бы у тебя, скажем, стригущий лишай, тогда по моей части.
— Ты ж лекарь!
— Я по наружному, а тебе нужен костоправ.
— Шо ж робить?
— Езжай до деда Ковбасы.
— Куда?
— В Андреевку… — Микола Микитович сочувственно почмокал губами. — Может, раздроблено что или надколото?
— Ничего не надколото! — возразил Йосып. — Кожу сорвало, да ноготь выпал на мизинце, а так усе целое. Чего-либо приложил бы, чтоб не сипало, травки или мази.
— За такое дело не берусь. Такое и в больнице вылечат! — Микола Микитович долго прикуривал отсыревшую цигарку. Поправил лямку белой майки, сползшую с левого плеча. Затянувшись слегка, толкнул Йосыпа, сидевшего бочком на лавке. — Чуешь, як они на меня гавкают?
— Хто?
— Доктора больничные. Ты, кажуть, знахарь невежественный. Мужик сиволапый. Куды тебе понять наши медицинские уставы. Я им отвечаю: мне ваши уставы байдуже. А только люди идут не до вас, а до мене да еще до деда Ковбасы. Злятся, аж шипят, як ужаки. Прокурора подсылали.
— Не чув, — Йосып отрицательно покачал головой.
— Не чув? — удивился Микола Микитович. — Ей-бо, подсылали. Спрашивает прокурор: «Вы Омельке рак лечили?» Кажу, лечил. «Какие результаты?» Кажу, спытайте самого Омельку. «Омельку спрашивали, теперь вас спрашиваем!» — сердится. Шо отвечать, говорю: у Омельки на губе был рак, а теперь рака немае, только стянутый рубец остался. «А был ли он, рак, вообще?» — сомневается прокурор. Як бы не было, я бы не лечил, отвечаю. С тем он и отвалился.
Йосып, болезненно кривясь, закрыл глаза, наклонился, стал обеими руками потирать голень.
— Может, внутрь шо есть для умиротворения?
— Я ж не пьющий, ты знаешь. Ни вина, ни водки не держу. Если желаешь спирту — налью мензурку.
— Дельный разговор! — оживился Йосып, выпрямляясь, заулыбался, оголяя крупные, свежей белизны зубы.
Микола Микитович подался в свою «лабораторию». Не задерживаясь, вынырнул снова на свет, держа в пухлой, поросшей мелким темным волосом руке пятидесятиграммовую длинноногую рюмку.
— А говорил мензурку! — разочарованно произнес Йосып.
— Яка тебе разница из чего пить? Все равно больше не налью.
— Такой жадный?
— Держу для дела. — Лекарь бережно передал рюмку в подрагивающую широколапую руку Йосыпа. Заметил: — Вылитый абиссинец! Сам весь черный, як сажа, а ладоня белая. И откуда ты такой в нашей слободе откопался?
— Иди, чарочко, не как пьянство, а как лекарство! — Йосып широко открыл сомовий рот, вылил туда содержимое рюмки, пополоскал спиртом во рту, глотнул шумно. — Профилактика!
Микола заметил:
— Работа у тебя дурная, Йосып: между лавкой и ларьком крутишься, «профилактики» богато принимаешь.
— Дольше проживу.
— Если не помрешь!
— Меня нияка хвороба не берет. Я ж проспиртованный. Чув, балакают, в Хиросиме, когда упала атомна бомба, хто из японцев был выпивши, тот живой остался, а тверёзых усех попалило. Вот угадай, як оно лучше.
