Она чувствовала себя здесь уверенно, по-хозяйски — это кольнуло Варю больнее всего. Новая волна ненависти нахлынула на сознание. Варя сняла с плеча мешок, поставила его у куста сирени, что голо темнел под окном, кинулась на соперницу, поймала ее за волосы, стала бить головой об стену хаты. Била не на жизнь, а на смерть. Она была дюжее Моти, рослее. У нее было и то преимущество, что она знала, куда спешит и что ей предстоит делать. Мотя же была не готова. Для нее все это как снег на голову. Она не могла понять, что происходит. И только тогда, когда весь рот у нее был в крови и она отхаркнула сгусток, искровянив фуфайку своей обидчицы, принялась тыкать черенком веника снизу вверх, попадая Варьке то в грудь, то в подбородок. А совсем освоившись, поняв в полной мере, что за враг перед ней, понимая, что ей грозит, если она оплошает, поддастся, она решительно отбросила веник, сорвала с головы соперницы шальку, намертво вцепилась в коротко стриженные жестковатые Варины волосы.
Равновесие казалось восстановленным. Держа друг друга за патлы, угнув голову, они возились по просторному двору, оставляя темные следы на непорочно-белом снежном покрове, выкликая сиплыми от волнения, усталости и злости голосами всяческие проклятия в адрес друг друга. Вот и пришел час высказать все, что копилось годами, излить обиды, предъявить счет.
— Мой Йосып, мой! — хрипела Варька. — У меня от него дытына!
— И у мене будет!
— Шлюха поволоцкая!..
— Я его первой полюбила!..
— А я первая ему призналась!..
В самом начале схватки Лазурка, напуганный происходящим, метнулся на улицу и прямой дорогой подался в сельпо, к отцу. Он разыскал его в погребе-леднике, сквозь плач прогундосил:
— Бежи до дому, чужа тетка мамку Мотьку бьет!
За то время, пока Варя отсутствовала, Лазурка успел забыть ее и привыкнуть к Моте, считая ее своей матерью. Правда, подсознательно он все-таки называл ее не просто «мамой», а несколько отстраненно: «мамой Мотей».
Когда Йосып достиг своего подворья, там уже собралось народу видимо-невидимо. Люди толпились у забора, любопытно заглядывая во двор, оживленно переговариваясь. В центре двора, на вытоптанной догола темной площадке, которая еще недавно была покрыта чистой белизной первого снега, горбились две уже пожившие, повидавшие многое молодицы. Они, словно завзятые борцы, вконец выдохшись, положили головы одна другой на плечо и, не отпуская из рук волос друг друга, тихо плакали. Было похоже, не дерутся, а милуются. На излишне дерзкий вопрос Йосыпа: «Что тут творится?» — из толпы вяло ответили: «Родня встречается».
Антон сошел с заводского автобуса у самой конторы колхоза. Одиноко стоявший у крыльца Вася Совыня постукивал палочкой-костылем по ботинку своей левой протезной ноги.
— Баляба, здорово! Кого шукаешь? — Вася подал отечно-крупную руку со следами плохо отмытого машинного масла.
— Погребняка не встречал?
— Бригадира? На что он тебе?
— Обкуркуливаюсь! — улыбнулся Антон. — Хату закончил, слышал?
— Ну!
— Приглядел в сельмаге шифоньерчик с зеркальной дверкой. Дай, думаю, порадую жинку. Нехай и она иной раз посмотрится. Все больше в ведро с водой заглядывает, а чтобы в зеркало — редко.
— Погребняка в свидетели берешь чи грошей хочешь занять? — Василь не мог уловить связи между платяным шкафом и бригадиром.
— Какой ты, Вася, недогадливый! Транспорт нужен. Лошадку да бричку занарядить на завтрашний вечер.
— Не даст! — решительно заключил Вася.
— Не даст?
— Ни в жисть! Недавно прилетал Диброва — высыпал ему сто чертей на голову как раз за подобное дело. Ты что, кричит, транспортное бюро открыл при колхозе: тому кизяки перевозишь, тому муку с паровой мельницы, того в больницу, того на гробки!.. Так и лошадей не хватит. — Вася вскинул костыль, показал в сторону гаража. — Вон Погребняк, персонально, лови его, пока видишь! — И вдогонку крикнул: — Я бы тебя на своем «Москвиче» перебросил, но не те габариты!
— Добро!
Антон пересек улицу, подался через широкий двор к гаражу.
— Не-не-не!.. И не думай! — замахал руками бригадир.
— Что же мне, на горбу нести?
— Дело твое. Ты человек городской. Хай тебя «Азовкабель» снабжает транспортом.
— Жинка колхозница, — взмолился Антон, — возле скотины зиму и лето хребет ломает, а ты — «Азовкабель»!
— Шо я, шо я! — наседал Погребняк. — Шо ты мне жинкой памороки забиваешь? Иди побалакай с Дибровой, тогда и скажешь, в навозе или не в навозе твоя жинка копается. Знаешь, якое распоряжение дал председатель? Отрезать у всех вас, кто ушел на завод, участки!
— Отрезать?..
— Оставляем по пятнадцать соток как служащим, остальное — геть!
— И куда ж вы «остальное», в карман положите или за щеку? — Антон раздул ноздри, сдавил брови на переносице так, что они пиявками полезли одна на другую. Чувствуя, что его начало лихорадить, старался сдержать себя, чтобы не нажить нового лиха. Ему показалось, что нашел разумное доказательство. Поторопился выложить его перед бригадиром: — Огород не мой, а батькин. С ним и балакайте.
Вернувшись в сельмаг, развел руками перед продавщицей:
— На себе не донесу, на тачке — зеркало расколю.
