— Истинно так! — кивнул утвердительно Йосып. Пряди густых каштановых волос колыхнулись потревоженной копной, сползли на глаза. Он их не подобрал, так и выглядывал из-под них, словно из-под стрехи. Это придавало ему вид суровый и загадочный.
— С Мотей живешь?
— Живу, Коль.
— Варьке скоро срок?
— Нонешним декабрем.
— И как же ты?
— Если бы знать… — Йосып ознобно вздрогнул, свесил голову ниже. — Мотя, даром что хромая, она побойчее. При ней гоголем ходишь. Живая баба, — ухмыльнулся чему-то, удовлетворенно задвигал лопатками. — Азарту — пропасть!
— Закрепи ее за собой.
— А Варьку?
— Побоку!
— Сына жалко. Бедовый мальчонка. Увидит лошадь — аж трусится. Бывает, посадишь — потом не снять. Уцепится в холку, что ласка. Хоть живьем отрывай, — Йосып поднял голову, тряхнул ею так, что копна волос взлетела вверх, легла на свое обычное место. Округлив глаза, удивился: — Тю, ты весь мой виноград обклевал?!
Микола Микитович вскочил с места.
— Ни в коем смысле! Я тебе зараз уйму насобираю. — Снял с гвоздя плетенную из куги мягкую кошелку, взобрался на стол, срывая виноградные гронки, бережно укладывал их на дно кошелки.
Варя приехала утренним автобусом. В резиновых холодных сапогах, в ватнике, покрытая серой, мало греющей шалькой. По-мужски размашисто вскинула за спину мешок с небогатым скарбом, ни с кем не здороваясь, никого не узнавая, широким шагом пошагала на Искровский край слободы.
Стоял умиротворенно-тихий декабрьский денек. Сквозь серую хмарную заволочь, равномерно покрывавшую небо, просачивался спокойный неяркий свет. Он был одинаков в любой стороне видимого пространства, и не знакомый с настоящей местностью человек не сумел бы определить, где находится восток и где запад. Кроме того, он не смог бы сказать, какая сейчас стоит пора года — поздняя осень или ранняя весна, и, наконец, утро сейчас поднимается или опускается вечер.
У Вари тоже все в голове сместилось. Ей чудилось, что вот-вот начнет смеркаться и она засветло не успеет попасть домой. И еще ей показалось, будто идет она не на Искровский квартал, к хате, где до ареста проживала с Йосыпом и где оставила своего малого сынишку по имени Лазурка, а движется совсем в противоположном направлении: в южную часть села, на первый квартал, к котовцам, где жила раньше, до замужества, и где до сих пор проживают ее старики-родители. Такое замешательство в голове у Вари произошло после услышанного сегодня утром известия. Приехала она в Бердянск и от вокзала до автобусной станции дошла в полном сознании. Купила в кассе билет, сунула его в пазуху за лифчик, чтоб не потерять, присела на скамеечку передохнуть. И надо же было ей увидеть Катрю, вдову погибшего в войну Потапа Кузьменки, старую тетку Катрю. Она и сообщила Варе новоспасовские вести. На первый план, конечно, выставила Мотю, сестру Варину родную, и Йосыпа, законного Вариного супруга. Варя, хорошо зная свою Мотьку и все ее повадки, допускала такую возможность. Больше того, она подозревала, что Мотька таскается за Йосыпом, потому что за три года — за неполный свой срок отсидки (попала под амнистию) — не получила от сестры ни одного письма.
Шагала Варя селом, знакомой улицей, мимо издавна привычных хат, а видела только Мотьку, ее вишнево-чистый румянец во всю смазливую щеку, видела глаза, прищуренные в торжествующе-издевательской усмешке. Зудели руки. Варя уже ощущала в них скользкую, туго заплетенную сестрину косу, злорадно и мстительно наматывала ее на кулак, беспощадно тянула к колодцу. Ее обдавало дурным холодом, трясло дикой лихорадкой.
Она, видать, истомилась вкрай, и злость ее перегорела, пропала на время. А как хотелось не расплескать ее, донести до порога. И вот, скажи, не донесла. Варя закрыла за собой калитку, оперлась на нее спиной, смежила веки. Незаметно сорвавшиеся снежинки закружились в густом застойном воздухе, плавали, не торопясь упасть на отсыревшую землю. Затем повалило, повалило белым, густо, настойчиво, — трудно дыхнуть. Тут же развиднелось, очистилось в воздухе, а земля сделалась неузнаваемо белой.
Лазурка выскочил на подворье в глубоких отцовских калошах, одетых охлябкой на голые ноги, в одной рубашонке и коротковатых штанишках. Выскочил голомозый, тряся копной ярко-рыжих волос, завопил вовсю, припрыгивая:
— Лети, снежок, на наш лужок!..
Мотя показалась на пороге с веником в руках.
— Ось я тебя полечу. А ну, гай до хаты, простудишься — бухикать будешь!
