Синие Юркины глаза всегда широко открыты. Похоже, он никогда не мигает ими. Словно застывшие. Лицо изменчивое, живое, а глаза — неподвижные. Потому, когда смотришь в них, как-то не по себе становится. У Волошки все по-иному. Глаза маленькие, прикрытые припухлыми веками, только щелочки темнеют. Младший брат полный, менее подвижной. Он тяжелее в ходу — круглым шаром перекатывается. Когда Юрко убегает от него далеко вперед, он злится, сопит недовольно, а то и нюни распускает. Находится он в таком возрасте, когда еще трудно определить, какого цвета у него волосы, брови — это, по сути, младенческий пушок. Сейчас он русый, с рыжеватым подпалом.
— Дедушка, дай чубучка пососать! — поторопился заявить о себе Володька.
— Вот невыкопанное лихо! Да не топчитесь же на грядках! И где вы, шахаи, взялись на мою голову! — деланно сокрушался Охрим Тарасович, обрадованный появлением внуков.
Юрко присел у виноградного куста.
— Дед, какие отростки можно отламывать?
— Ось я тебе шею наломаю!.. А ну, геть, я сам! — подал буро-зеленые полносочные чубучки внукам. Те поспешили положить их в рот. Из-под зубов за щеку чвыркают кислые струйки сока. Чубучок тщательно выжимается, обсасывается, мягкой безжизненной плеточкой летит в сторону.
— Деда, еще хочу!
— Вот саранча на мою голову!.. Краше брали бы в руки шпагат да поднимали кусты.
Юрко взял у деда кривой садовый нож, отхватил от мотка кусок шпагата.
— Держи! — скомандовал младшему.
Володька вытянул лозу в свой рост, сопя от старания, озабоченно елозил розовым языком по уголкам рта, подлизывал саднящие трещинки заедей.
— Э… Це дурное дело. До первого ветру. Крепи так, чтобы держалось. — Охрим Тарасович взял из тонких замурзанных пальцев Юрки концы шпагата, втянул их своими дубовопрочными пальцами. — Так и гони!
Юрко вдруг вспомнил, что вчера в школе решили пригласить его дедушку на пионерский сбор.
— Деда!
— Га?
— Кажуть, ты был первым трактористом?
— Допустим.
— А где же твой трактор?
— Охо-хо!.. Вспомнил. Коли це было!.. За царя Панька, як стояла земля тонка!..
— Нет, правда…
— Не знаю. Мабуть, на переплавку пошел.
— А хочешь, мы насобираем железа и зробим тебе новый трактор, га?
— Краще своему батьке зроби. Я уже старый, боюсь, и в кабину не подняться.
— Дедуся, а меня покатаешь? — вставил младший внук.
— Я свое откатал.
— Учителька говорила, что ты в коммуне робив, — настойчиво продолжал допытываться Юрко.
— Робив.
— Жили на хуторе?
— А то где ж? Там и жили, там и работу делали.
— И папка жил на хуторе?
— И папка. И бабушка ваша покойная, Настя.
— Деда, и я хочу в коммуну! — опять вставил невпопад младший внук, не понимая еще сути разговора и цепляясь только за отдельные слова.
Охрим Тарасович посмотрел на него долгим взглядом, вспомнил что-то свое, давнее, пообещал задумчиво:
— Поедешь, детка, поедешь.
— На бричке? — уточнил Володька.
— Нет, зачем на бричке? — возразил Охрим Тарасович. — На машине покатишь.
— На великой?
— Ага. Большая подойдет машина, чтоб всех-всех могла уместить. Посидаете рядком на скамеечках — и гайда в коммуну…
К воротам подкатила серая «Волга» с темными шашечками на боках и на крышке капота. Не выходя из машины, а только приоткрыв переднюю дверцу, пассажир высунул инкрустированную темную тросточку, требовательно постучал по штакетнику калитки.
— Есть ли кто живой?
— Дедушка, тебя кличут! — услышав стук, Юрко первым кинулся через двор к воротам.
— Кого там лихая година принесла? — заворчал Охрим Тарасович, неохотно отрываясь от дела.
Они втроем — дед и оба внука — стояли у калитки. По-прежнему не выходя из машины, приезжий спросил сиплым старческим голоском:
— Тараново подворье?
— Его, — ответил Охрим Тарасович.
Приезжий сбил светлую шляпу на затылок, оголив лоб и часть свежевыбритой головы. Шевельнув мешками высохших век и короткими, нафабренными до яркой черноты усиками, поинтересовался:
— А теперь хто здесь хозяйнует?
— Я хозяйную.
— Ага… Где же Оляна Саввишна?
— На гробка́х, земля ей пухом…
Приезжий помолчал минуту. Затем выставил из машины светло-коричневую дорогую туфлю, нащупал ею землю и, упершись поудобнее, вылез окончательно. Сам он невысокий, старчески усохший и сутулый. Его дряблую шею облегал воротник белой нейлоновой рубашки, стянутый серым крапчатым галстуком. Из-под хорошо сшитого костюма уродливо бугрились лопатки. Узкие коротковатые брючины высоко поддернулись, обнажив пестрые красно-желто-зеленые носки. Какое-то время он постоял, опершись на трость, отдышался, затем попросил шофера:
— Откройте багажник.
Водитель такси в форменной фуражке с белой кокардой достал из багажника два похожих чемодана из прорезиненной шотландки на молниях, поставил их перед хозяином. Приезжий вынул из кошелька деньги, подал шоферу.
— Так не пойдет! — решительно заявил шофер.
— Что, мало? — возмутился приезжий.
— Из Бердянска в село маршрутов нет. Так что оплачивается оба конца, сюда и обратно.
Приезжий недовольно задвигал куцыми усиками, что-то произнес невнятное, отдал деньги, взялся за чемоданы, но они ему оказались не по силам. Охрим Тарасович кивнул старшему внуку:
— Гайда, поможем!
