Оба вышли за калитку. Когда старый Баляба поравнялся с приезжим, тот положил ему руку на плечо, попросил знакомо:
— Охрим, погоди.
— О, Яков Калистратович!.. — удивленно протянул Баляба, давно признавший тестя, но не подававший виду. — А я думаю, що за пан до нас заявился?
— Пан не пан, а живу добре, слава богу!
— Откуда вы?
— Не спрашивай пока, дай человеку прийти в себя… Так це моя хата?
— Ваша хата! — в тон ему ответил Охрим Тарасович.
— Не надеялся увидеть. Но, бог милостив, пришлось… — По сухим желтовато-бледным щекам Якова Калистратовича полосами покатились обильные слезы. Лицо было спокойным, а вот глаза буйно слезились. Особенно левый глаз. Нижнее его веко вывернуто, оттянуто. Под глазом малой монетой светился шрам. Он искажал лицо Якова Калистратовича до неузнаваемости.
— Шо це такое? — простодушно полюбопытствовал зять, показывая темным пальцем на тестев шрам.
— А… — махнул рукой Таран, — долгая песня… Лечили зеки сибирскую язву, чи шо другое было, не знаю. Раскаляли добела шляпку гвоздя, выжигали болячку.
— Хто такие зеки?
— Да заключенные, хто же еще?
— И вы терпели?
— Куда деваться? Помирать-то неохота…
— Надо же так изуродовать людину! — сокрушался Охрим Тарасович.
— Мне не жениться…
— Шо ж мы стоим середь улицы? — спохватился Баляба. — Идемте в хату.
Яков Калистратович сидел чужаком, не раздеваясь, не снимая шляпы. Он положил обе ладони на набалдашник тонкой трости, уперев ее в земляной пол, поводил глазами вокруг, вздыхая о чем-то своем. Немного освоившись, достал из потайного кармана портсигар, или, как он его назвал, партабашницу, вынул сигарету. Извлек из кармана брюк малый серебристый пистолетик, нажал спусковой крючок, щелкнув им, прикурил, повергая в удивление своих незнакомых правнуков.
— А це хто? — кивнул на хлопцев, жавшихся за спиной деда Охрима.
— Антоновы дети.
— Антоновы?..
— Це Володька, це Юрко…
— Живой?
— Жив-здоров матрос! — излишне громко, с гордостью в голосе произнес Баляба.
— Не убили…
— Обошлось благополучно.
— А Настасья?
— Нема, — упавшим голосом сообщил Баляба. — Немцы спалили…
Яков Калистратович скорбно покачал головой.
— А вы где побывали? — после некоторой паузы поинтересовался Баляба.
— Краще спытай, где я не был. — Яков Калистратович набрал дыму в рот, не затягиваясь, пыхкнул им в потолок. Видно, что курить он не курит, а так только — «партабашницу» демонстрирует: повернул портсигар верхней крышкой в сторону Охрима Балябы. — Це шо, узнаешь?
— Ни.
— Стату́я Свободы! Гляди, терновый венок на голове, светильник в руке.
— В Америке? — догадался Охрим Тарасович.
— Прямиком оттуда!.. Когда Йосып умер, ваш руководитель, я начал подумывать: а не вернуться ли до дому? Исподволь стал собираться. Бачишь, долгими были сборы. Годы, годы прошли… А при Йосыпе не рискнул бы сюда показываться, бо сгноил бы меня, окаянный. Шо, неправда?..
— Только про вас он и думал!
— А то нет! Я, считай, беглый каторжник. Кинули нас, заключенных, укрепления строить. Мы и строили. А германец як поднапер — стража наутек. Ну, мы к немцам…
— Вы на Соловках сидели?
— Яки там Соловки? Под Коростенем, что поперед Киева.
— А мы считали, что на Соловках.
— Нет, не приходилось.
— А куда ж вас германцы определили?
— На заводе работал… Опосля в Бельгию перебросили. У англичан побывал, у французов. А там Америка взяла в свои руки. Лучше всего у американцев. У них долго не раздумывают: раз-два, и дело зроблено.
Чуждо, словно зверьки, посматривали правнуки на Тарана, не понимая, что за человек и откуда. Он по временам искоса поглядывал на них, но заговорить не решался. Они ему тоже были чужими и непонятными, словно выходцы из иного мира.
— Хата осталась за тобою? — спросил, утерев рот клетчатым платком.
— Живу пока… Ну, а раз хозяин объявился, — ответил, растягивая слова, Баляба, — то я могу и покинуть.
— Не-не, господь с тобой, живи. Я тебя не стесню.
— Ну, побачимо.
В тот же день слобода узнала о возвращении ее блудного сына — Якова Калистратовича Тарана.
— Кажуть, из самого Нью-Йорка на самолете прилетел.
— Богатым стал, бесов сын.
— Охрима, кажуть, выкинул из хаты.
— Не забыл, значит, как тот ему усы обрезал!..
— А говорят, его повторно заарестуют!
— Кому он потребен? Нужники, что ли, такими огораживать!
И вспоминали люди, как в давнее довоенное время многие завидовали Тарану, награжденному орденом Трудового Красного Знамени. Таран, который ходил в подкулачниках, выступал против колхоза, Таран, которому в глаза не один человек говорил: «Соловки по тебе плачут!» — вдруг вступил в артель, стал ударником. Его отара оказалась одной из лучших на Запорожье. А затем снова сорвался «казак десятого колена» и покатился под гору уже без остановки: разум пропил, кошару спалил, орден свой потерял. Был осужден на много лет, затем в войну и вовсе пропал без вести.
И вот через столько лет разлуки он снова дома…
