Когда Беловол снял фуражку и пристроил ее на суку тутового дерева, Антону показалось, что он еще больше отдалился. От Семкиного густого светло-русого чуба не осталось и следа. За ушами седина, на темени светлый пушок. Передние зубы гостя улыбались непохоже: чистой, ясной, но не своей белизной. Антон, мучительно напрягаясь, старался отыскать в нем хоть что-нибудь от прежнего Семки — и не находил. Беловол, заметив, как пристально всматривается в него младший Баляба, поскучнел глазами:
— Никак не признаешь?
— Никак! — простодушно ответил Антон.
— Так постарел?
— Изменился.
Алексей Кравец царапал сухой веточкой по столу, словно что-то писал. Внимательно разглядывая невидимое письмо, заметил:
— Было от чего измениться.
— Но чтобы так!.. — невольно вырвалось у Антона.
— Видимо, не раз с того света возвращался на землю. — Алексей Кравец поднял глаза на Беловола. — Случалось такое, Семен Данилович?
Генерал криво усмехнулся:
— Что вы, в самом деле, как на поминках!
Охрим Тарасович укоризненно посмотрел на сына:
— Вот репей, прицепился! Годи сомневаться: кажут тебе, что Семка, значит, Семка! А то, что в танке не сгорел, це ж хорошо. Чуешь, каже, от самой границы до Сталинграда держал отход. А после вон куда махнул. — Охрим Тарасович показал трубкой на закат солнца. — До Югославии докатился на своих гусеницах. Це ж токо подумать! От одного железного грохоту можно оглохнуть. А ты все сомневаешься, Фома неверующий. Сам мало хлебнул, что ли?
— Не о том разговор! — отмахнулся Антон.
— Как не о том? — настаивал, раздражаясь, Охрим Тарасович.
— Погоди, отец! — попросил Антон разошедшегося старика и повернулся к генералу: — Ты сюда какими судьбами?
— Ностальгия… Тоска по родным местам. Слыхал про такую болезнь?
— Приходилось.
— Верите, уже не мог без Новоспасовки. Дошел до крайности. И что в ней такого? Глухая слобода в степи. А вот сосет в этом месте… — ткнул себя пальцем под сердце. — Евдокеюшка моя — та совсем извелась.
— Как она, Дуняша? — по-отечески ласково спросил старший Баляба.
— Воюет… Девятерых солдат на свет поставила — молодец к молодцу. Самый старший — уже офицер.
— Вот это я понимаю! — восхитился Охрим Тарасович.
Антон добавил:
— Тебя уже, видать, в дедушки произвели?
— Дослужился! — генерал улыбнулся широко, свободно. В нем на какой-то миг проглянул тот давний простодушный коммунский хлопец Семка Беловол — бывший детдомовец из Красного Поля.
— А не забыл, как хлеб растет? — пошутил Антон.
— Что ты балакаешь! — возмутился отец Антона. — Хиба такое забывается! — защитил он Беловола.
— Не шутка и забыть, — продолжал Антон. — Считай, четверть века не был в родной слободе. А если радио внимательно слушаешь, тем более.
— Что значит радио?.. — Охрим Тарасович вскинул седые кустистые брови.
— Сводки про наши дела, слыхал, как передают? «Тракторный парк отремонтирован на полмесяца раньше прошлогоднего. Сев завершен на неделю раньше прошлогоднего…» И о чем бы ни говорили — все «раньше прошлогоднего». Вот взяли моду! Если подсчитывать ежегодно все эти «раньше прошлогоднего», то получится, что мы уже убежали вперед себя на много лет.
— И Америку давно перегнали? — спросил, смеясь, Кравец.
— Гу-гу!.. Вон она, сзади осталась, еле видно!
— Не гоже ты балакаешь, Антон, — заметил Охрим Тарасович.
— Я здесь ни при чем. Комментаторы так балакают.
— Антон прав, — поддержал его Алексей Кравец. — Иной раз послушаешь — диву даешься: как же у нас все ладно да складно, а на самом деле далеко не так. Надобно по-иному поступать: добиваться побольше этих «раньше прошлогоднего» и поменьше шуметь о них… Я без году неделя как председатель, а от корреспондентов отбою нет. И все о сдвигах да успехах спрашивают, о преимуществах крупного объединенного хозяйства. Говорю, дайте самому приглядеться-разобраться. Вежливо их так выставляю из конторы. Обижаются, жалуются в райком. Оттуда звонят: ты что же тормозишь дело! Отвечаю, давайте уточним, что я торможу — дело или погудку о деле? — Кравец в сердцах отбросил сухую веточку. — Балалайка получается!
— Коммуну нашу помнишь? — спросил его Антон.
— Никогда не забывал.
Антону нравился такой разговор. Глядя на Кравца повеселевшими глазами, подзадоривая, спросил:
— А она все-таки будет?
Охрим Тарасович, хотя вопрос задан и не ему, поспешил ответить:
— Вот чудак! А як же без коммуны!
Антон осадил отца взглядом и жестом:
— Погоди трошки!.. Председатель, что скажешь?
— Нисколько не сомневаюсь, — медленно, как бы раздумывая, ответил Кравец.
— Мои сыны тоже в коммуну собираются, то и дело спрашивают: папка, когда поедем на хутор? — как бы косвенно высказал свое желание Антон. И откровенно признался: — Я сам его, хутор, во сне вижу.
Семен Беловол в тон ему повторил:
— И я вижу… Столько лет прошло, а вот стоят перед глазами осокори — и хоть ты плачь, хоть смейся. А с Дуней в свободный час только и разговоров, что о хуторе, о коммуне.
— У каждого так, — согласился Кравец. — Коммуна — одна семья. Все и каждый на виду: ни тащить, ни подличать не станешь — тут же осудят. И место, прямо сказать, райское. Гарный хутор… Только дело не в хуторе.
