Паня глядела на картофельные грядки слепым взглядом. Перед глазами у нее стоял ее старшой, Юраська, родившийся в смутную годину. Она чувствовала перед ним какую-то вину, будто что недодала ему, чем-то его обидела. Он часто хмурится вроде отца, молчит, а у нее сердце от тоски задыхается… Не успела оглянуться, как он уже вырос, поднялся ростом вровень с отцом, такой же широкоплечий и костистый. Брови тоже отцовские — тяжелые. А вот головка, радовалась Паня, ее: волосы светлые, мягкие, словно ленок. Пугало Паню то, что он стал какой-то непонятный. В последнее время отпустил странные усы — узкой подковкой, длиннохвостые. Как их назвать, Паня даже затрудняется: то ли ляшские, то ли конфедератские? Юраська стал похожим на старинного поляка. И Лазурка, сын Йосыпа, с такими же усами. Они дружат и в клубной самодеятельности вместе выступают. Юрко поет — глухой низкий басок. Лазурка на гитаре бренькает. Вешает ее через шею на витом красном шнурке и бренькает, повиливая бедрами. Юрко тоже повиливает и ногами, и особенно голосом. Иногда слушаешь его — и сперва смешно, а затем почему-то сумно делается. Незнакомым кажется, чужим, словно бы и не твоя дытына. Волошка пока свой, понятный. Увалень, валашок, как говорит дед Охрим. Бегает он в ближнюю школу-четырехлетку. Юрко ходит в школу, что в центре слободы. Не ближний свет, километра два набирается. Стал не по годам взрослым. Отцовский мотоцикл гоняет так, что душа порой заходится. Не дай бог что случится! А тут еще эти толчки под сердцем — новое дитя на свет просится…
В ушах Пани все время стоят слова, сказанные Клавкой Перетятько: «Счастливая ты!» Неужели счастливая? В чем оно, счастье? Пане боязно: вдруг уйдет от нее Антон, вдруг она ему наскучит? Да и не диво наскучить. Ведь их вон сколько вокруг — молодиц и незамужних девчат — и в слободе, и в городе. Многие и то грозятся: «Ишь, тихоня. И чем она только его держит? У самой — ни спереди, ни сзади, а такого мужика обротала!» В войну за него, пожалуй, не так боялась, как теперь. Глупая Клавка, и не сплюнула, когда завидовала, — еще сглазит. Одно только и дорого: знать, что он таиться не будет, исподтишка ничего не зробит. Прежде чем сделать, придет и скажет, выложит все начистоту. Может, от той прямоты углем вся почернеешь, но правда всегда желаннее обмана. Так что пока сам не признается, гони страхи прочь. Ни к чему умирать раньше времени.
Сонная одурь окутала степь. Слободские хатки, словно овцы, уткнулись головами в тень деревьев, прикрыв окна-глаза ставнями, застыли в дремотном покое. Все живое спряталось от беспощадно прямых лучей солнца, замерло в ожидании спасительной вечерней прохлады. Обычные в это время восточные ветры, словно обессилев от жары, тоже угомонились. В застойном воздухе слышится одуряющая горечь болиголовы и молочая да шафранная сладость яблок и груш. Пустынно вокруг и безлюдно, словно в вымершем пространстве.
Мотоцикл тарахтит вяло и приглушенно. Над Петровской дорогой встает стена пыли. В застывшем воздухе она висит неподвижно. Только по истечении времени редеет, светлеет, становится похожей на легкую утреннюю дымку.
— Юрко, куда ты меня везешь? — спросила притворно рассерженная Нина.
— До моря.
— Ага, бачь, який, до моря! Кто же будет за меня крутить веялку?
— Кто-нибудь найдется. Людей на току много.
— Ага, сказал! А если Ланковой кинется, скажет, куда Терновая запропастилась?
— Не скажет.
— Як так не скажет?
— А так и не скажет. Все бабы разбрелись по лесополосе, как стадо, поховались в холодочке, и никто их оттуда до пяти часов не выгонит.
— Дивись, який. Все рассчитал!
Нина сидит в коляске Балябиного мотоцикла, одной рукой придерживает платок, другой заправляет под него прядку выбившихся темных волос. Ее лицо закутано до глаз, рядом с белым фоном платка глаза кажутся особенно темными и большими. На чистом лбу ярко темнеют брови. У переносицы они густы и широковаты, к вискам сужаются, переходя в ниточки.
У Нины есть младшая сестра Нана. Они погодки, но выглядят близнецами — удивительно похожи и одинаковы во всем: рост, цвет глаз, прическа, голос, походка, одного материала и покроя платья. Школьные товарищи и подруги их часто путают. Зато Юрко Баляба подходит всегда безошибочно к Нине. Говорят, любовь слепа. Но нет, в этом она ой как зряча! Высокий, на две головы выше Нины, он подкрадывается сзади и, положив ладонь на ее плечо, спрашивает:
— Как поживают октябрята?
Сестер Терновых он называет «октябрятами»: они ведь моложе его — одна на класс, другая на целых два класса. Нина вздрагивает, притворно обижается:
— Фу, окаянный, напужал! Разве так шуткуют? — Тут же ее брови-клинушки живо взлетают вверх, глаза смеются. Она спрашивает: — Як ты нас не путаешь с Наной?
— Вы такие разные… — становясь задумчивым, отвечает Юрко. — Такие непохожие…
— Правда? — удивляется Нина обрадованно.
— И разговор, и усмешка… А как ты отбрасываешь волосы за ухо!.. Нет ничего похожего. Она всегда смутная, а ты вон какая — вся светишься.
— Правда? — розовея до мочек ушей, переспрашивает Нина. — А кажуть, мы похожи, как две капли.
