Антон снова будто подтолкнул Кравца:
— Какой она все-таки будет?
Кравец, не долго раздумывая, ответил:
— Только не хуторская. Хутор для нее мал, тесен.
— Слободская?..
— Возможно. А то и пошире раздвинет рамки… Но дело не в этом. Главное, сам понимаешь, в другом.
Антон засмеялся, хлопнул себя по груди:
— Ну да! Чтобы ситцу всем хватало и чтобы аршином по голове не били! — Он вспомнил, как в коммуне делили мануфактуру и как учинили драку.
Семен Данилович даже привстал с табуретки.
— Ох и комедию же устраивали! — Враз посерьезнев, добавил: — Бедно жили, что и говорить.
Кравец ухватился за слова Беловола:
— Прав Семен Данилович. Прошлая коммуна исходила из бедности. Будущая должна вырасти из богатства, изобилия хлеба и духа. А форму, Антон Охримович, найдем. Жизнь подскажет.
— И сознание будет другое. Не Дибровино.
— Что у тебя, Антон Охримович, все Диброва да Диброва. Страшнее кошки зверя нет!.. Не в Диброве дело. Его тоже надо понять. Бедолага вертелся — как только сил хватало? Стальные жилы, видать. Войну выдержал. А после!.. Да что я тебе рассказываю, сам все видел. И МТС жмет, и райком требует, и райисполком указывает. Сводки, проверки, нагоняи, толкачи… Ни воли, ни хозяйственной самостоятельности. Сказиться впору. А он держал, крепился. Жесточил себя и других, но не сдавался. Не так ли? Не знаю, кто бы мог столько выдержать. В иных хозяйствах то и дело менялись председатели, а Диброва — постоянный.
— Такого спихнешь!..
— Для своей выгоды сидел? Скажи честно. Дом, что ли, себе построил? Усадьбу завел, хозяйство, машину приобрел? Ответь!
— Вроде не видать… — отступил Антон.
— Не видать… Сто хворобей нажил — вот вся его выгода. А сколько у него выговоров за то, что хоть по пятьдесят граммов, а, бывало, выдаст на трудодень, когда твердое распоряжение вывезти все, вплоть до семенного фонда. Не помнишь, что ли, как семенную пшеничку увозили в город, а перед посевом снова гоняли подводы, чтобы привезти ее обратно. Сейчас, слава богу, дела пошли по-другому. А Диброва хлебнул по самые уши!..
Антон глядел на Алексея Кравца, любовался им: «Горяч, справедлив, чужую беду близко к сердцу принимает». Ему вспомнился рассказ Фанаса Евтыховича и Сухоручко про поездку в Москву, про разговор с генерал-лейтенантом Прочко, про его советы относительно Дибровиного «своеволья». Прочко рассуждал правильно, но то все была «демократия в общих чертах» — так ее сейчас бы назвал Антон, а Кравец близко знает дело, рассуждает реальнее. И радостно было Антону оттого, что не хаял, не порочил преемник своего ушедшего недавно на пенсию предшественника, чтобы самому выглядеть почище. Не считал, что приходит на голое место, а говорит о том, кто был до него, с пониманием трудностей прошлого времени, сознавая свою тоже не легкую в будущем обязанность.
Паня вошла во двор неслышно. Приблизилась к столу. Заметив его постыдную наготу, зарделась перед гостями. Подняв тяжелые, широкие в ладонях руки, звучно всплеснула, сокрушенно покачала головой.
— Антон, як тебе не совестно, посадил гостей, а стол пустой! Хиба ж так можно?
Семен Беловол вскочил с места, шутливо произнес, надев генеральскую фуражку:
— Явилось настоящее начальство — и сейчас же последовал раздрай! — Шагнул навстречу Пане, молодцевато козырнул, взял ее руку, поднес к губам.
— Ой, шо вы, шо вы, Семен Данилович! У нас так не роблять! — Она до того смутилась, что и генерала ввела в смущение.
Через какое-то время Паня, переодетая в ярко-оранжевую кофту и бордовую сподницу, повязанная пестрой фестивальной косынкой, начала выставлять на стол тарелки и миски, носить хлеб, пирожки, начиненный морковкой и рисом перец, вареные яички. Стол сделался вдруг тесным от обилия всяческих закусок. Гости — Семен Данилович и Алексей Кравец — замахали руками.
— Зачем столько!
— Из голодного краю мы, что ли?
Охрим Тарасович успокоил их, рассудив дело по-своему:
— У нашей российской жинки такая натура: чего нема — того не ставит, а шо е — усё подае.
Гостевание, собственно, с этого и началось.
Картошка нынешним летом удалась славная. Паня проходила с заступом по ряду, затем брала ведро в руки. Наклоняясь над свежевывороченными кустами, выбирала клубни, бросала в ведро. Горячий ветер-степняк, перепрыгнув через земляной вал, тормошил Панин платок, выбивал из-под него прядки волос, елозя ими по лицу, щекотал лицо. Паня разгибала спину, тыльной стороной ладони старалась спрятать волосы, разговаривала с ветром, словно с живым существом.
— Вот, окаянный, что делает. Я тебе!..
По вскопанному греблись куры, добывая червей. Некоторые, слишком проворные, лезли под самую лопату. Пахло теплым прелым черноземом, усохшей ботвой. Над всем пространством огорода господствовал пряный дух разомлевшего на солнце укропа. Он высоко поднял над грядками желтые перезревшие метелки, при малейшем прикосновении ронял воздушно-легкие серовато-темные семена, похожие на зернышки конопли уменьшенного размера.
