Прибыв к месту, взяли в руки вилы, стали тормошить слежавшиеся, еще не убранные в скирды валки. Юрий скинул цветную рубашку с короткими рукавами. Матово поблескивало его худое, сильно загорелое тело. Антон залюбовался парнем. Правда, к чувству гордости за проворство и ладность в работе сына примешивалось слегка горчащее чувство недовольства его чрезмерной худобой. В сердцах подумал: «Что за дети пошли — одне мослаки торчат. Дурная, видать, мода. Едят добре, обуты-одеты справно, а такие незграбные. Мы в их лета были помускулистее. Может, у них все в ум уходит?..» Прервав размышления, заметил Юрию:
— Сынок, сорочонку-то накинь, накинь. Не то устюками нажжешь плечи — чесаться будут.
Стреноженные кони, звучно пофыркивая, позвякивая уздечками, паслись в стороне. Юрий топтался на укладываемой в арбу соломе, Антон подавал ему снизу навильник за навильником, приговаривая словами детской считалочки, неизвестно как попавшей ему на язык:
— Солома, полова, дышло — гоп! — вышло… — На восклицание «гоп» он забрасывал навильник в необходимое по его расчетам место на арбе. На слове «вышло» выдергивал вилы и возвращался от арбы к валку. — Как там, Юрок? — интересовался он.
— Давай-подавай, дело покажет! — отвечал сын не раз слышанными от отца словами.
— Топчи крепче, чтоб не раструсить по степу.
— Топчу, уже ноги затерпли!
Когда Юрий погнал коней к ставку на водопой, Антон взял в руки грабли, обошел с ним арбу, причесал ее окончательно. Отойдя в сторонку, залюбовался:
— Комар носа не подточит!
На обратном пути они лежали рядом на высоко нагруженной соломой арбе. Лежали на животах, глядя вниз, на крупы лошадей. Антон краем глаза замечал на лице сына какую-то тревогу и озабоченность, но расспрашивать не торопился, считая, что сын, придет время, сам откроется. Юрий же никак не мог решиться на откровенность. Разговор предстоял не простой, о делах, как ему казалось, странных и необычных. Стыдился, не знал, с чего начать.
— Отец… — почему-то вместо привычного «папка» сын назвал его, пожалуй впервые, «отцом». Антону послышалось в таком обращении некоторое отчуждение. — Тебе когда в Запорожье?
— На учебу?
— Да.
— Провожу тебя на службу — и следом за тобой…
— Отец…
— Кажи, кажи, я слухаю, — поторопил его Антон, не совсем довольный таким обращением.
— По-мужски можно с тобой?
Антон от неожиданности повернулся к сыну всем корпусом, поднялся на левом локте.
— Попробуй.
Юрий пристально глядел на лошадей, от волнения перекладывая вожжи из руки в руку.
— Терновую Нину знаешь?
— Не чув такой.
— Две сестры похожие, Нина и Нана…
— Терновые?
— Ну да.
— Якого це Тернового: Тимофея чи Луки?
— Луки…
— Так це его дивчата?
— Его.
— Дивись. А я и не знал…
Юрию показалось, что отец нарочито затягивает расспросы, чтобы дать ему время освоиться. Он мысленно поблагодарил отца и охотно поддержал его велеречивость.
— Они живут в «Румынии». Садок у них, может, слышал, дуже добрый.
— Ага, ага, припоминаю трохи.
Сын помолчал. С замиранием сердца решился:
— Помоги ей…
— Як помоги?
— Ну, если что… — Щекам Юрия стало знойно, будто он сидел перед буйным костром.
У Антона от такой откровенности стеснило дыхание. Это было как-то неожиданно. Всегда считал сына зеленым пареньком, хлопчиком, а он, оказывается, уже мужчина. И заботы у него совсем взрослого человека.
— Женился бы, раз такой случай.
— Пока не складывается. Ей еще десятый кончать. — Юрий посмотрел на отца прямо, требовательно. Тот поспешил заверить:
— Непременно. Что ж я, не понимаю?.. — Про себя заметил: «Молодчина, открытый, совестливый парень. И не пустовей. Другой сделает дело — и в кусты. А этот озабочен…»
Антон перевернулся на спину, закрыл глаза, лежал молча, стараясь не расплескать доброе чувство, переполнившее его до краев.
Это случилось утром в последнее воскресенье августа. Почти не спавшая всю ночь из-за рано начавшихся схваток, Паня наконец не выдержала, начала всхлипывать, зовя мужа:
— Тоня, подойди. Ой, погано мне, тяжко!..
Антон, лежавший на полу, оторвал голову от подушки, вытер рот рукавом исподней рубашки.
— Чего ты?
— Режет вот тут. Что со мною?
— Видать, пора, — осевшим со сна голосом проговорил Антон.
— Не знаю… Еще ж недели не хватает до сроку.
— Может, не тем повечеряла?
— Я ж ничего не ела…
Антон подошел, наклонился над ней, потянулся было губами к ее лбу, чтобы проверить, нет ли у нее жару. Но Паня вдруг вскинулась, запротестовала:
— Уйди, уйди, христа ради!..
Дверь на кухню была приоткрыта. Оттуда послышался сухой, визгливый скрип деревянной кушетки, донесся спокойный, размеренный голос Охрима Тарасовича:
— Что ты стоишь над нею, як журавель? Тут дело такое, что гадать не приходится. Седлай свою железяку (имел в виду мотоцикл) и гайда в больницу: пришло время, значит, надо поторапливаться:
— Зараз, Паня, я минутой!..
Антон наспех одевался, не попадая в рукава сорочки, путаясь в брючинах штанов. Простоволосый, подался в сарай, выкатил мотоцикл, откинул кирзовый чехол коляски.
