Давно заметил, что Нина избегает Лазурки. Бывало, вечером, после кино, когда Юрко один подходил к сестрам Терновым и предлагал проводить их домой, они охотно соглашались. Живут далековато, в нижнем краю села, в так называемой Румынии, и Юрку с ними было почти по пути. Когда же рядом стоял Лазурка, сестры жались от неловкости, отнекивались, неожиданно убегали.
Тот край зовется «Румынией» потому, что первую хату там поставил Павленко Михайло, по прозвищу Румын. Он служил на броненосце «Потемкин». После ухода мятежного корабля в порт Констанцу был вместе с другими интернирован, долгое время жил в Румынии.
Когда-то давно ходил Юрко с пацанами в «Румынию» за сливами. Добрые там сливы родятся. И удобно их воровать: садки густые, загаты в зарослях, средь белого дня обчистишь дерево — никто не заметит.
Однажды подкараулил его хозяин, застукал, что называется, на горячем. А произошло все таким образом. Юрко шел впереди, за ним тянулась цепочка его дружков. И только он перемахнул через загату, как его тут же схватили за шиворот. Но он успел свистнуть. Пацанья ватага кинулась врассыпную, треща кустами. Хозяин и не подумал гнаться за остальными. Ему было достаточно того, что ватажок у него в руках. Пусть только попробует вырваться!
Юрко попросил ровным голосом:
— Не дуже давите, дядьку, а то у меня плечо вывихнуто — сильно болит, коли давят.
— Хитрый, бесур! Хочешь, шоб я попустил, а ты — шмыг через загату и мне с дулей оставаться.
Хозяина звали Терново́й Лука. Суховат, невысок ростом, неприметный такой мужичонка. Но посмотришь на него повнимательнее — запомнишь и уже не забудешь. У Луки Тернового нету правого глаза. На том месте, где ему стоило бы находиться, темнеет впадина. По временам Лука прикрывает пустой глаз повязкой из черного плиса — это когда он выходит на люди. Дома не носит повязки.
— Расскажи мне, бесур, чего сюда залез? — Лука Терновой часто употребляет слово «бесур» — отнюдь не ласкательного значения. Оно, видимо, от «бусурмана» происходит.
— Чего? — удивленно посмотрел ему в кривой глаз Юрко.
— Чего! — подтвердил кивком Терновой.
— Рази сами не знаете, чего?
— Я-то знаю, а вот ты скажи!
— За сливами!
— О!.. — Лука радостно хлопнул себя свободной рукой по бедру. — Молодец, что не сбрехав! А знаешь, что тебе будет?
— Ни, не знаю.
— Идем во двор! — Терновой с силой дернул Юрка за воротник, таща за собой. Юрко покривился от боли.
— Я ж вас просил, дядьку, не дергайте дуже, бо плечо недавно направил дед Ковбаса и сказав, шоб не дергали!
— Идем-идем, я тебя зараз подергаю лозиной! — подвел Юрка к самой хате, снял с кушетки, стоящей у стены, противни с запеченными в печи и выставленными на солнце сушиться грушами, густо облепленными настырной пчелой, скомандовал:
— Скидай штаны!
Юрко насупился по-взрослому, пробубнил себе под нос:
— Скидайте, коли вам надо…
— Дивись який!.. — протянул Лука Терновой. — Ты меня не боишься?
— Ни!
— Что так? — удивился Терновой; он поднял брови, шевельнув при этом веком вытекшего глаза.
— Мне папка сказал, чтоб я никого не боялся.
— Герой! — Лука растянул в улыбке запекшиеся губы. — А хто ж твой папка?
— Антон Баляба! — звучно выпалил Юрко.
— Охрима Тарасовича сын?
— Ага!
— Коммунар, значит? Так-так… — раздумчиво и, виделось, озадаченно протянул хозяин двора.
— Он матрос.
— Да знаю, знаю! — махнул рукой Терновой. — Чи я не знаю Антона? Дуже добре знаю. И матрос, и коммунар…
Перед его глазами всплыл тот далекий вечер, в который уже трудно поверить. По чистому ледку Берды звучно похрупывают коньки. Хлопцы, положив два лозовых прутика на порядочном расстоянии, стараются перепрыгнуть обозначенное место, взяв предварительно необходимый разгон. Все прыгали: и Антон Баляба, и Микола Солонский, и Гнат Дымарь, и Йосып-арап — все коммунские хлопцы. А Павло Шаповалов скликал своих до кучи, замышляя жестокую расправу. Когда Йосып с Антоном начали пускать «лисьи хвосты», то есть, набрав в рот керосина, пыхкать им на зажженную спичку, свистнул Павло диким свистом, от которого в ушах запершило, кинулся первым на коммунаров, вскинув над головой вербовую палку, словно кавалерийскую саблю. И Лука Терновой кинулся. Бил кого-то, с ног валил. Его тоже били, валили с ног. Антона он запомнил — первым на его пути оказался Антон. Но, видать по всему, Баляба его не заприметил. Сколько времени прошло с тех пор, сколько встречались в поле, в конторе колхоза, в лавке, просто на улице — не признаёт. Верно, не заметил, кто его первый секанул дубком по плечу.
Малое, казалось бы, событие, и в таком отдалении находится, а вот почему-то неловко о нем вспоминать. Война ведь прошла — не такая драка творилась, и в одном, русском, стане пребывали с Антоном. Казалось бы, кровью помирились — забыть бы про тот лед. Но нет, вспоминаются огненные всполохи, и чувствуешь себя вроде в чем-то виноватым, вроде бы ты не покаявшийся грешник. А почему, спрашивал себя. И всегда приходил к выводу: потому тебе муторно, что не в одном стане был с Антоном. С Павлом Шаповаловым водился. Верил тогда, что за Шаповаловыми сила, а не за коммунским народом…
