С силой качнуло вперед и вправо. У некоторых сидящих поползли ноги по палубе, ища упора. Кедрачев-Митрофанов и незанятые, свободно стоящие офицеры повисли на поручнях обеими руками. Командир лодки, словно утоляя душевную жажду, усложнял и усложнял задачи. Ревниво следя за стрелками секундомера, повторял команды, добиваясь их быстрейшего исполнения. И каждый раз при четком и безукоризненно чистом выравнивании, при выходе корабля из критического положения он, словно мстя кому-то, удовлетворенно приговаривал:
— Вот тебе!.. На тебе!.. Так тебе!..
Понятно, приговаривал не во всеуслышание, а про себя. И все по одному и тому же адресу: перед ним неизменно стоял «дед» — Виктор Устинович Алышев, «дед», которому нет и пятидесяти, седой, даже белый, с густым, жестким ежиком на голове, со щеточкой усов под носом, которые именуются американскими. Командира соединения кличут «дедом» оттого, что он едва ли не самый старый на атомном флоте — молодом флоте во всех отношениях: молодом и по технике, и по вооружению, и главное — людьми. Старикам здесь делать нечего. Заодно заметим, что образование здесь необходимо, как минимум, среднее. И еще добавим: корабли строятся с каждым поколением вместимее, просторнее, автоматика, электроника, кибернетика — сложные замысловатые штуковины — заменяют человека. Грустно, что народу требуется все меньше и меньше, но что поделаешь — век такой. Возможно, наступит час, когда атомными подводными кораблями человек научится управлять, как спутниками, с берега, на огромных расстояниях. Видятся просторные залы с пультами. Командиры лодок с экипажами юных офицеров, сидящих у пультов в тренировочных костюмах, проводят каждый свою лодку в заданных широтах…
Возможно, так будет. Но пока надо присутствовать на корабле лично, бывать с ним и подо льдами, и в тропических водах, дышать его пресным воздухом, не видя солнца, голубизны неба, синевы моря, уставая от замкнутости его стального цилиндра, испытывая на себе все его магнитно-силовые линии, кормясь его хлебом, что в целлофановых пакетах, воблой, запечатанной в высокие жестяные банки… Столько неудобств, столько невзгод! Но почему же все-таки стремится человек на подводный корабль, почему старается пройти неимоверной строгости отбор, только бы зачислили в подплав? Предложи Кедрачеву-Митрофанову и его составу светлый дворец с приборами вместо лодки — вряд ли согласится на такую замену.
Каждому времени — своя романтика.
Подана команда к всплытию. Было похоже, что всемогущий атлант, нянча лодку на ладонях, выносит ее на поверхность. Даже в висках, показалось, потрескивает от перепада давления.
Учение окончено. Офицеры медленно, устало покидали макет центрального отсека лодки, ступая на неподвижную палубу — пол учебного помещения. Кедрачев-Митрофанов кивнул оператору, сидящему в отдалении за перегородкой:
— На сегодня довольно.
— Добро! — ответил оператор, отключая питание.
Небольшого роста, крупноголовый, Максим Козодоев смотрит всегда исподлобья, набычась. Кажется, будто тонкая его шея устает держать крупную голову, потому гнется, клоня ее чуть набок и вперед. Лицо у Козодоева бледное, худощавое, лоб — высокий. Не лоб, а просто-таки чело. Кожа на челе натянута до глянцевого блеска — ни морщинки. Только у самого переносья вертикально встает глубокая канавка.
В детстве Максим не думал о море, его влекла авиация. В городском Дворце пионеров он мастерил модели летающих аппаратов, участвовал в соревнованиях, завоевывая хотя и не первые, но всегда почетные места.
Рано остался без отца, вернее, он его совсем не знал — отец ушел на службу еще до рождения Максима. Затем — война. И ни одного письма с тех пор, никаких известий. Мать работала на заводе, Максимка бегал в школу. Часто оставался без присмотра, без ухода. Жили не шибко, чаще всего сидели на картошке да на брюкве. И поселилась в лице Максимки какая-то вялость, которая со стороны могла показаться даже болезненностью. Но болеть он ничем таким, кроме кори, не болел. Правда, по зимам хлюпал носом, кашлял беспрестанно, временами трубно бухикал, пугая по ночам мать. Но приходила веселая ростепель, землю обдувало сухим горячим ветром, и от Максимкиных недугов не оставалось и следа.
