Офицер подошел к месту «аварии», постучал по бревну, будто проверяя его на прочность, пнул ногой. Убедился: работа выполнена надежно, но времени затратили многовато. Поэтому недовольно заметил:
— Долго возились! Оценка три балла.
Назар Пазуха сожалеюще качнул головой:
— Бесова робота.
После отбоя тревоги ребята сорвали ненавистные маски. Потные, распаренные, переглядывались, будто в чем виноватые. Выбирались через люк на волю неохотно. Козодоев, встречая каждого взглядом из-под козырька фуражки, озабоченно повторял:
— Придется позаниматься!
В соседнем отсеке разыгрался буйный «пожар», оранжевое пламя обняло все пространство. Мечась в чадном дыму, люди направляли струю пены в самое логово огня. В застекленные иллюминаторы, находящиеся по обеим сторонам задраенного люка, было видно: какие-то огромные странные существа ходили в огне безбоязненно и нетронуто. Их костюмы по временам жирно лоснились, зеркалили. И сами они выглядели раскаленными, излучающими неслыханную жару. Пена клубилась, заполняя пространство. По мере ее наступления языки пламени укорачивались. В отсеке стало темно, как в потухающей печи. И вот — полная темнота и тишина. Показалось, будто сбивавшие пламя сами вдруг обуглились, перестали дышать.
Лейтенант Толоконников стоял внизу, у строя. Озабоченно пошевеливая выдававшейся вперед тяжелой нижней челюстью, он наблюдал, как готовятся к аварийным работам новые пятерки.
То ли надышался парами солярки, бьющей из форсунок, которые изображали пожар, то ли настудило голову холодными потоками из учебных пробоин, то ли вошло в него так глубоко и всерьез возбуждение от дневных тренировок — к вечеру Юрий почувствовал, что тело его колотит лихорадка. Мысли теряли обычную стройность и последовательность, скакали, обрываясь, губы странно пересыхали, в плечах ломило. Нечто подобное, помнил, он испытал в детстве.
Случилось это зимой. Задумал побегать по свежему ледоставу. А тут еще и пацанва подзадорила:
— Чи перескользнешь через всю речку, чи нет?
— Раз плюнуть!
— А ну-ну!
Он кинул на лед камень. Тот запрыгал, заскользил, оставляя на черном ледяном стеклении речки белые пятна ударов и синеватые ломаные линии трещин. Затем, словно в пропасть, сам бросился на лед, решив, что перескользнет по нему до противоположного берега. Лед угнулся мягко, запружинил и на самой середине разошелся широкой промоиной, упустив Юрку в студеную глубину.
Прабабка Оляна растирала его нашатырным спиртом, больно шибающим в нос, обкладывала овечьей шерстью, кутала в рядно, поднимала на печь. Юрий все время ощущал под ногами неверный лед — и это больше всего пугало. Дыхание останавливалось, тело чувствовалось деревянным, он падал в бездну медленно, без надежды на спасение…
Подобное творилось с ним и сейчас. Какое-то отвратительное подрагивание внутри, шум в ушах, зеленые кольца перед глазами. За ужином, помнит, жевал что-то сухое и сыпучее, точно свежее просо. Пил чай, от которого холодило в желудке. И теперь вот никак не мог согреться. Кутался в одеяло, подтягивал коленки к животу, тесно сжимал зубы, чтоб не застучали, не выдали слабости.
Уже в забытьи на него навалилось удушье. Тугой маской стиснуло виски, сдавило горло. Храпел, рвал маску в клочья, но она, словно живая, собиралась по кусочкам, стягивалась до места, душила пуще прежнего. А потом начал сужаться стальной корпус лодки. Юрий, боясь быть раздавленным, угибал голову, опускался на колени, ложился на металлические листы палубы, вытягиваясь во всю свою длину. Когда цилиндр лодки сузился до невозможных размеров, Юрий перестал надеяться на спасение, тут же пропала боязнь. И с мыслью «что будет, то будет» ослабил мышцы, потерял волю, отдался во власть воды и железа.
