Пока машина ехала по городу, Чарльз, пребывая в прекрасном расположении духа, пытался завязать беседу с лейтенантом. Однако Гонза был неразговорчив. Чарльз не знал, связано ли это с его застенчивостью, или же он просто не хотел общаться с американским профессором. Гонза отделывался от него односложными ответами, и то после длительных размышлений, поскольку понимал: с людьми, наделенными интеллектом выше среднего, как этот парень на заднем сиденье, нельзя распускать язык, не понимая, к чему идет дело. Как бы там ни было, Гонза сегодня утром навел о нем справки в интернете, ведь тише едешь — дальше будешь, верно? Оказалось, что этот тип — мастер медийных манипуляций международного уровня, и полицейский решил, что лучше быть осторожным и не болтать.
В этот час движение не было интенсивным, поэтому Гонза выключил сирену, и они добрались до штаб-квартиры довольно быстро. Чарльз успел окинуть взглядом замок, где располагалось специальное подразделение, а потом не удержался и сказал Гонзе что-то насчет европейской страсти к тому, чтобы размещать разные службы в исторических зданиях. Адъютант не понял смысла его утверждения, в основном потому, что уже взбежал вверх по ступенькам и теперь стоял в проеме широко открытой двери, дожидаясь профессора.
Оказавшись в холле, Гонза подал знак дежурному полицейскому: не нужно тратить время и записывать данные посетителя, как они поступали обычно. Лейтенант провел гостя на самый верх, постучал в дверь и открыл ее, не став ждать, когда его пригласят войти. Махнув рукой, он жестом пригласил профессора внутрь, а сам остался в проходе. Чарльз шагнул в кабинет. Но когда дверь уже закрывалась, кто-то рявкнул:
— Гонза!
Тот съежился, всем своим видом показывая, как ему не хочется здесь находиться. Комиссар поднялся из-за стола, обошел его, на что ушло с полминуты, протянул Чарльзу руку и произнес что-то по-чешски. Лейтенант щелкнул каблуками и исчез. Чарльз улыбнулся, удивляясь манерам Гонзы и невольно вспоминая бравого солдата Швейка, одного из самых знаменитых и очаровательных персонажей всемирной литературы, героя лучшего чешского романа.
— Комиссар Ник Ледвина, — объявил полицейский, крепко сжимая руку гостя. — Хотел извиниться за вчерашний инцидент, вот и решил пригласить вас сюда, чтобы на этот раз все было правильно.
Чарльз улыбнулся, и комиссар жестом пригласил его присесть. Чарльз устроился в огромном кресле напротив стола. Заинтригованный, он огляделся по сторонам. Он никогда не видел, чтобы кабинет такого размера занимал один-единственный человек. Возможно, это отголоски коммунистической мегаломании? Пока комиссар вновь обходил стол, возвращаясь в свое кресло, Чарльз воспользовался возможностью и еще раз оглядел комнату. Затем он повернулся лицом к письменному столу, который был, наверное, футов сорок в длину и, соответственно, достаточно широкий. За ним-то теперь и сидел комиссар. На столе царил апокалиптический беспорядок, поэтому, несмотря на его размеры, под грудами папок, документов и разнообразных предметов было не видно дерева. К центру стола горы бумаги понижались, образуя холмы, переходившие в долины шириной ярда в два, что хотя бы позволяло комиссару и его посетителям видеть друг друга.
Комиссар явно не знал, с чего начать разговор, поэтому Чарльз взял инициативу в свои руки. Он указал на глиняную статуэтку обезьяны с весьма гуманоидными чертами лица, на лбу которой красовались буквы «МЕТ».
— Ваш офис выглядит очень по-пражски. Я имею в виду его исторические масштабы. И очень противоречиво. Как вам удалось так гармонично вписать этого глиняного голема в обстановку кабинета редкостей в стиле Рудольфа Второго? Ведь равви Лев создал этого монстра, чтобы защищаться против императора, который начал загонять евреев в гетто?
Уловив иронию в словах Чарльза, Ледвина ответил в том же духе:
— В конце концов они объединились. Всегда приятно видеть, когда конфликты заканчиваются свадьбой, не правда ли?
Чарльз усмехнулся. Значит, комиссар не лишен проницательности и к тому же человек образованный.
— Я так понимаю, вы читали мои книги? — поинтересовался Чарльз. Тон его смягчился, став приветливым.
Комиссар, судя по всему, ссылался на его «Трактат по нарратологии». Эта страсть в конце концов заставила его получить последнюю докторскую степень. Нарратология — это наука, изучающая повествование, его структуру и правила, в соответствии с которыми оно обладает когезией, когерентностью[31] и функциональностью. Именно эта наука доставляла Чарльзу наивысшее удовольствие. Он считал, что нарратив главным образом и определяет человеческое существо: в детстве ребенку рассказывают сказки, потом он учится в школе, читает книги, играет в игры, тоже построенные на нарративе, смотрит фильмы, а часто и рассказывает истории сам. Таким образом, человека на протяжении всей его жизни сопровождают более или менее связные формы повествования. Истории и их взаимодействие делают его тем, кто он есть. Они определяют его как индивидуума, образуют его моральный кодекс, обусловливают его цели, ориентиры и идеи.
