Однако члены Совета тоже испытывали страх. Их практически парализовал врожденный страх перед массами. Они боялись народных движений, революций и возможности установления неконтролируемой демократии, которая сметет их, подобно волне цунами. Они сумели пережить так много подобных моментов в истории, потому что все революции — как, например, бунт Лютера, противопоставившего себя официальной церкви, как движение масонов, благодаря которому, собственно, возникли США, как Французская революция или революции 1848 года — в определенный момент превратились в полную свою противоположность. Члены Совета поняли, что люди, которые объединяются с добрыми намерениями, создавая мощные исторические течения, со временем теряют силу и меняют направление этого течения — в тот самый миг, когда им становится не с кем сражаться. Добившись власти, лидеры, какими бы прекрасными ни были их намерения, уже не хотят отказываться от силы, и та портит их точно так же, как портила их предшественников, которых они уничтожили. Совет пережил немало подобных смен курса.
Двенадцати его членам довелось увидеть, как, обретя власть, Лютер, восстававший против государственной церкви, заключил союз со знатью против ста тысяч крестьян, убитых в ходе мятежа 1525 года. Борясь с привилегированной элитой, ставшей анахронизмом, то есть с лидерами католической церкви, он стал поддерживать другую привилегированную элиту — нобилитет. Лютер считал: то, на что до сих пор плевали, заслуживает того, чтобы к нему относились с восторгом, при условии, что он будет в центре внимания. Он дошел до утверждения о том, что даже если власть слаба или ее действия несправедливы, никто не имеет права ее свергать. В начале своего пути он был убежден, что дьявола можно изгнать «здоровым лютеранским пуком», но позднее призывал сжигать одержимых женщин на кострах и бросать детей, зачатых от дьявола — который вдруг приобрел иммунитет к лютеранским ветрам, — в замерзшие реки.
Такой же им представлялась и Французская революция, которая началась с идеи «свободы, равенства и братства», а затем превратилась в ужасающую кровавую бойню. Революция принялась пожирать своих детей: сперва была якобинская диктатура Дантона против старого режима, а после Робеспьер и Сен-Жюст отправили Дантона на гильотину. Их же, в свою очередь, казнили в ходе термидорианской реакции, и убийства прекратились только с приходом нового диктатора — Наполеона Бонапарта. Тем не менее Французская революция заставила Совет понервничать, поскольку она, с их точки зрения, породила самый страшный документ в истории: «Декларацию прав человека и гражданина», универсальную декларацию прав человека.
Вернера специально ввели в организацию, чтобы он разработал программу, которая занялась бы этой серой зоной, постоянно ускользавшей от контроля. Вернер Хейзенберг, его знаменитый предшественник в области физики, имя которого он носил, продемонстрировал следующее: если наклониться, чтобы измерить элементы системы, изменятся сами данные системы, которая станет чем-то другим, и чем точнее вы будете определять один из факторов, тем дальше окажетесь от всех остальных. Поэтому Вернер прекрасно понимал, какая непростая задача стоит перед ним. По этой причине он и начал охоту на членов Совета и принялся манипулировать ими по-своему, вследствие чего они оказались совершенно беззащитны, несмотря на свою огромную власть. Осуществив эти три казни, он сумел возродить в них страх, который словно бы передавался в организации по наследству: страх перед информацией, спрятанной в библии Гутенберга, создателем которой оказался Влад Колосажатель, он же Дракула. Он посеял панику в рядах Совета, и теперь ему придется воспользоваться ею разумно, чтобы тоже стать членом Совета.
Вот только на этом амбиции Вернера не заканчивались. Он планировал раскрыть все секреты Совета, как только станет его членом, и подмять под себя весь Совет, чтобы позднее либо подчинить его себе, либо уничтожить — и таким образом стать единоличным правителем империи планетарного масштаба. Необходимая инфраструктура уже была создана.
Выйдя из автомобиля, Иствуд пересек тропу у могилы, и обнял вдову миллиардера. Он так и стоял рядом с ней на протяжении всей службы. Позади были припаркованы в ряд пять лимузинов с тонированными стеклами. Один из них принадлежал Иствуду. Из остальных никто не выходил. Члены Совета, пришедшие на похороны, наблюдали за ними через стекла и задавались вопросом, кто же станет следующим.
Чарльза разбудил настойчивый звонок стационарного телефона. Он открыл глаза, но яркий свет, которым была залита комната, вынудил его снова закрыть их. Проведя рукой по прикроватной тумбочке, он нашел трубку.
— Простите, профессор, один джентльмен из полиции ждет вас уже более двух часов. Я пытался спровадить его, но он теряет терпение, — пояснил расстроенный администратор.
— Который час? — спросил Чарльз, пытаясь понять, что ему говорят.
— Почти одиннадцать часов.
— Одиннадцать? — Он проспал десять часов как убитый. В животе заурчало. — Завтрак уже закончился?
