Чарльз был разочарован, но чувствовал, что находится на правильном пути. Снова взяв в руки список, он вспомнил всех тех, кого они вычеркнули. Адальберта убили язычники, которым он пытался проповедовать христианство. Встав с дивана, Чарльз принялся расхаживать по комнате. Криста взяла с кофейного столика записку, решив перечитать стихотворение.
— А вы случайно не знаете, в каком контексте были написаны эти стихи? — спросила она. — Может быть, это нам как-то поможет.
Чарльз бросил на нее взгляд, в котором читалось восхищение. Криста отказалась от шампанского, но Чарльз наполнил свой бокал и сел за письменный стол.
— Агриппа д’Обинье долгое время был советником Генриха Наваррского, первого короля Франции из династии Бурбонов, отца Людовика Тринадцатого и деда Короля-Солнце, Людовика Четырнадцатого. Генрих был убит — возможно, вы помните это по романам Александра Дюма — человеком по имени Равальяк. Интересно, что предшественник Генриха Наваррского, Генрих Третий, со смертью которого пресеклась династия Валуа, сам был убит священником-доминиканцем по имени Жак Клеман. Этот католический фанатик решил, что король слишком много отдал гугенотам, и после убийства герцога Гиза, главы Католической лиги, сумел проникнуть во дворец. Заявив, что должен лично вручить королю важные письма, он добился того, чтобы его пустили к монарху, и пырнул его в живот…
— Коротким кинжалом?
— Нет, не коротким кинжалом, — рассмеялся Чарльз. — По крайней мере, я надеюсь, что все не так запутано. Король был убит большим кинжалом. Но довольно странная связь все же имеется. Несмотря на то что официальная историография отрицает этот факт по вполне понятным причинам, злые языки болтают, что доминиканец застал короля в тот самый миг, когда тот восседал на «троне».
— В этом и заключается связь? Или у французов какой-то сортирный юмор?
— С этой точки зрения в Средневековье все было значительно проще. Представления на ярмарках и даже самая обычная клоунада по большей части апеллировали к той части тела, которая находится ниже пояса. Эти отсылки можно обнаружить у великих писателей того периода, начиная с Данте и заканчивая Боккаччо, от Рабле и до Шекспира. Зловоние, мочеиспускание, дефекация и вся гамма пердежа — то, что мы встречаем в шутках и фарсах чаще всего. Данте использовал особое выражение, описывая ситуации подобного рода: он писал, что его герои «превращали свой зад в трубу».
Криста едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Чарльз покосился на нее, желая удостовериться, что это по-прежнему она, жизнерадостная и веселая в любой ситуации.
— История того периода — штука сложная, — продолжал он, — вдаваться в подробности нет смысла. Как бы там ни было, точно известно, что Генрих, хоть и принял потом католичество, рос гугенотом, то есть протестантом. Агриппа тоже был гугенотом и горячо поддерживал их дело, а католиков ненавидел до глубины души. Он так никогда и не простил им Варфоломеевскую ночь. Когда Генрих перешел в католичество, чтобы стать королем, Агриппа покинул его. Они были очень близкими друзьями, как это видно из анекдота в нашем стихотворении. Считается, что, путешествуя по стране, король зашел в один деревенский дом, где ему, простите за выражение, стало нехорошо и срочно понадобилось в туалет. Желудок его скрутило из-за не слишком здоровой пищи, поданной людьми, которым король — тогда еще только Наварры — оказал честь, переступив порог их дома. Поскольку выбора не было, он облегчился куда пришлось, то есть в корыто, где старуха замешивала тесто. После этого подвига оба — и король, и его приятель — ушли. А затем Агриппа стал дразнить Генриха, заявляя ему, что если бы старуха застала его на месте преступления, то отвесила бы ему пинка под зад или, хуже того, перерезала бы ему горло садовым ножом. Вот так родились эти стихи. Но я все еще не понимаю… — Чарльз умолк. А затем удовлетворенно поджал губы и продолжил: — Подождите. Прежде чем написать эти весьма игривые стихи, Агриппа сказал королю, что если бы тот кончил свои дни столь славным образом, то он сам возвел бы ему памятник в стиле святого Иннокентия. — Чарльз снова помолчал, как будто ему нужно было упорядочить идеи, пришедшие в голову. — Неизвестно, какого Иннокентия имел в виду Агриппа, поскольку на начало семнадцатого века насчитывалось уже около девяти святых с таким именем, но ясно, что этот святой был папой. Теперь, помня о религиозной принадлежности Генриха и Агриппы, а также о политических убеждениях поэта, я считаю, что Агриппа говорил об Иннокентии Девятом, заклятом враге гугенотов. Он был последним папой римским, которого похоронили в соборе Святого Петра, и думаю, что его могила — одна из безымянных могил, если не единственная. Церковь как-то особенно его не любила.
Криста не понимала, к чему клонит Чарльз.
