Улыбка мисс Стаффорд медленно поблекла. Она дернулась, чтобы высвободиться из его объятий, и он тут же отпустил ее. Она отступила от него, сосредоточив все свое внимание на том, чтобы поправить свой помятый халат.
— Мне не следовало выходить из своей комнаты.
— Почему бы и нет? Ты здесь гостья, а не пленница.
— Держу пари, что ни один из ваших других гостей никогда не оказывался в таком нелепом затруднительном положении, в каком только что оказалась я.
— Нет, — признался Себастьян. — Насколько мне известно, нет.
Он наблюдал, как она снова завязывает тканевый пояс своего халата.
— Я так и думала, — сказала мисс Стаффорд. Она еще раз провела рукой по подолу своего халата, прежде чем направиться к старому библиотечному глобусу Вогонди, который стоял в нише между двумя книжными шкафами.
— Я полагаю, что этот инцидент прекрасно согласуется с тем глупым письмом, которое я вам написала.
Он замер, застигнутый врасплох ее словами.
— В самом деле, — сказала она, прикоснувшись пальцем к глобусу и медленно, неторопливо вращая его в прочной деревянной раме. — Похоже, у меня редкий талант выставлять себя идиоткой, когда дело касается вас.
Себастьян сжал одну руку в кулак. Это то, во что она верила? Что он презирал ее? Что он считает ее дурой?
Больше, чем когда-либо, он хотел бы знать, что было в этом проклятом первом письме. В картинной галерее он испытал сильное искушение сказать ей, что так и не получил его. Что он никогда не получал ни одного из ее писем. Но что-то остановило его. Это не было неверием. Теперь он был почти уверен, что она писала ему. Однако, если бы она знала — если бы она даже подозревала, — что он не получил ни одного письма, стала бы она столько рассказывать о содержании тех давно потерянных посланий?
Он сомневался в этом.
И тогда он бы никогда не узнал. Знание было болезненным, это правда. Действительно, размышления о том мучительном году, который он провел в Индии, размышления о том, почему она никогда не писала, размышления о том, что он сказал или сделал, чтобы потерять ее привязанность — или, что еще хуже, испытывал ли он вообще когда-либо ее привязанность, — вот что не давало ему спать большую часть ночи. Если бы только он тогда понял, что где-то там были письма, написанные ему Сильвией Стаффорд! Надушенные письма, запечатанные тысячей поцелуев! Но где? Что, черт возьми, с ними случилось?
Он провел рукой по своим и без того растрепанным черным волосам.
— А ведь мы договорились оставить печальное прошлое позади.
— Мне очень жаль, — тихо сказала она. — Мне не следовало упоминать об этом, но я…
Ее голос дрогнул.
— Я не могу забыть.
— Я тоже не могу, — сказал он.
Она оторвала взгляд от глобуса и встретилась с ним взглядом.
— Тогда, я полагаю, нам больше нечего сказать, не так ли?
Выражение лица Себастьяна стало решительным. Нужно было сказать еще кое-что, и он знал, что именно он должен это сделать. Он решительно шагнул к ней и остановился. Его сердце тяжело колотилось в груди. У него было ощущение, что он стоит на краю огромной пропасти. Что было на дне, он не мог видеть. Это был прыжок веры. У него не было другого выбора, кроме как принять его.
— Мисс Стаффорд, — сказал он, — я так и не получил ни одного из ваших писем.
Рука Сильвии упала с глобуса. Она резко повернулась, чтобы посмотреть на него.
—
Лицо Себастьяна было мрачным.
— Письма, которые вы мне писали. Я так и не получил ни одного письма. Действительно, до сегодняшнего утра, когда вы упомянули о своих письмах в картинной галерее, я считал, что вы вообще мне не писали. Именно поэтому я был так… груб к вам, когда вы впервые приехали в Першинг.
Она недоверчиво уставилась на него.
— Это не может быть правдой, — сказала она. — Вы знали о моих письмах. Мы говорили про них
Она лихорадочно вспоминала их разговор, когда они сидели вместе в оконной нише. Что, ради всего святого, она ему сказала?
— Ни одно из них не дошло? — тихо спросила она. — Ни одно?
— Ни одно, — сказал он. — А все мои письма возвращались нераспечатанными.
Колени Сильвии ослабли.
Себастьян мгновенно оказался рядом с ней. Его сильная рука обняла ее за талию, окутывая ароматом пряного бергамота, накрахмаленного белья и чистой мужской кожи.
— Пойдемте, — сказал он. — Нам лучше сесть.
Она позволила ему отвести себя к большому, обитому бархатом дивану возле камина. Он держал руку на ее спине, когда она садилась, наблюдая с необычной настороженностью, как она плотнее запахивает складки своего халата. Это было сделано бессознательно. Скромность была последним, о чем она думала. Когда Себастьян опустился рядом с ней, она едва заметила неприличие того, насколько близко они были друг к другу.