В мыслях я развлекаюсь детской игрой, в которой переплетаются чудесные истории, рассказанные нам у костра Монтсальвахе. Мы – конкистадоры, разыскивающие королевство Маноа. Брат Педро – наш капеллан, у которого мы попросим отпущения грехов, если нас смертельно ранят, когда мы ворвемся во владения Маноа. Аделантадо – пусть он будет Фелине де Урре. Грек – это мисер[130] Кодро, наш звездочет. Гавилан превращается в Леонсико, пса Бальбоа. Себе же я отвожу в этой эпопее роль трубача Хуана де Сан Педро, за которым повсюду следует его женщина, захваченная при набеге на одно селение. Индейцы остаются просто индейцами. Как ни странно, но я привык к тому, что Аделантадо – между прочим, не имея в виду ничего дурного, – рассказывая об очередном своем приключении, совершенно естественно говорит: «Нас было три человека и двенадцать индейцев». Мне кажется, что Аделантадо считает так потому, что сам он – крещеный, а индейцы – нет, но это только придает правдивость вымыслу, который возникает у меня в голове на фоне экзотического пейзажа.
На левом берегу, вдоль которого мы сейчас плывем, бамбуковые заросли отступили перед невысокой одноцветной сельвой, погрузившей корни своих деревьев в воду. Она стоит сплошным частоколом, которому не видно ни конца, ни края, стоит как нескончаемая стена вытянувшихся вверх, прильнувших друг к другу – ствол к стволу – деревьев, окаймляющих полоску воды. В этой стене нет проходов, в ней не найти ни единой трещины или щели. Стена растительности, на листьях которой оседает испарившаяся под солнечными лучами вода, простирается вдаль, в бесконечность. Она кажется творением рук человеческих, созданным при помощи теодолита и отвеса.
Каноэ все ближе подходит к этому непроходимому берегу, который Аделантадо медленно, метр за метром, ощупывает глазами. Мне кажется, что искать здесь бесполезно, однако индейцы все медленнее и медленнее отталкиваются шестом, а пес ощетинился и замер на носу, глядя туда же, куда и хозяин. Я смыкаю веки: покачивание лодки и долгое ожидание убаюкивают меня. И вдруг просыпаюсь от крика Аделантадо: «Вот он, ход!..» В двух метрах от нас высится ствол дерева, ничем не отличающийся от других, – такой же широкий, так же покрытый мхом. Но на его коре вырезан знак: три буквы «V», словно вставленные друг в друга так, что нижняя как бы служит сосудом для верхней. Эта фигура могла бы продолжаться до бесконечности. Но здесь она множится лишь отражением на глади воды. Рядом с этим деревом – сводчатый проход, такой узкий, что кажется, лодкам здесь не протиснуться.
Тем не менее каноэ входит в узкий туннель, обдирая борта об узловатые, перекрученные корни. Веслами и руками мы помогаем нашей лодке продолжать это невероятное плаванье сквозь полузатопленный кустарник. Сверху на меня вдруг падает остроконечная палка, больно ударив в плечо и расцарапав до крови шею. С ветвей сыплется дождь отвратительной, похожей на сажу древесной трухи, словно неосязаемый, рассеянный в воздухе планктон, порою, однако, тяжелый, будто горсти металлической стружки. И еще – целая лавина высохшего растительного волокна, обжигающего кожу, мертвых плодов и колючих семян, от которых слезятся глаза, и зловонной грязи, быстро покрывающей коростой наши лица. Ткнувшись носом, лодка разрушает гнездо термитов, которое рассыпается, словно куча коричневого песка. Однако то, что плавает по воде, еще отвратительнее того, что нависает над нашими головами. На поверхности лежат огромные продырявленные листья, похожие больше на бархатные маски охряного цвета, которые служат одновременно убежищем и засадой множеству насекомых. По воде плавают гроздья грязных пузырей, склеенных, словно лаком, налетом красноватой пыльцы. При малейшем ветерке они, колыхаясь, неловко, как голотурии, пускаются в плаванье по стоячей воде. Словно густая опаловая марля обволакивает густонаселенные личинками ямки в камне. На дне, откуда торчат крючковатые лохматые ветки, идет глухая, скрытая борьба, – там все словно кишит отвратительным переплетением ядовитых змей. Неожиданные всплески, внезапная рябь, шлепанье по воде извещают о бегстве невидимых тварей, оставляющих за собой отвратительные следы нечистот и воронки мутно-серой воды, образующиеся у подножья деревьев, кора которых сплошь усеяна личинками. Под слоем темной, затхлой воды угадывается целый мир, полный пресмыкающимися, миллионы лет копившимся илом и гниющей зеленью, – вязкое дно, замешанное на уксусе и падали; по маслянистой поверхности воды скользят насекомые, приспособленные именно к такому способу передвижения: почти прозрачные клопы, белые блохи, мухи на причудливо изогнутых длинных ножках, крошечные комары, в зеленом свете походящие на пульсирующие точки. Такая толща зелени ограждает все это зловонное царство от солнца, что лишь несколько слабых лучей проникают сквозь зеленый купол, и мшисто-зеленый цвет превращается у корней деревьев в цвет болота.
