Когда земля осветилась вновь, я понял, что выдержал Первое Испытание. Вместе с сумраком рассеялись страхи минувшей ночи. Я вымылся по пояс в заводи, а рядом Росарио чистила песком посуду после завтрака. И мне показалось в эту минуту, что я вместе с множеством человеческих существ, населяющих неисследованные верховья великих рек, разделяю это первозданное ощущение красоты, которую чувствуешь и телом, и мыслью, – той красоты, что рождается с каждым новым появлением солнца, той красоты, сознание которой превращается у живущих здесь людей в гордость, с какой они провозглашают себя хозяевами мира, высшими властелинами всего сущего. Рассвет в сельве – если говорить о красках – не так красив, как сумерки. Он встает над землей серый, словно дождливый день; дыша накопившейся за миллионы лет сыростью, он встает над водами, разделяющими землю, и над залитой туманом зеленью. Трудно даже поверить, что этот робкий свет – предвестник солнечного дня. Потребуется еще несколько часов, чтобы солнце, высвободившись из зеленых крон, уронило свой первый яркий луч на безбрежные заросли. Но даже и этот рассвет поднимает из самых глубин нашего существа и обновляет передающуюся из поколения в поколение радость, которая словно разливается у нас по жилам; радость, видно, полученную нами в наследство от далеких предков, которые в течение миллионов лет видели в каждой заре конец ночных страхов, когда смолкает рычание хищников, отодвигается мрак, повергаются в прах ночные призраки и свет стеной ограждает человека от зла.
С рождением дня я чувствую необходимость оправдаться перед Росарио за то, что во время плавания нам редко удается быть вместе. Она смеется и отходит, напевая романс:
