Спустя некоторое время после того, как мы начали наше плаванье по этому тайному проходу, нас охватывает ощущение, схожее с тем, что возникает у жителей гор, когда им случается заблудиться в снегах: пропадает чувство вертикального равновесия, перестаешь ориентироваться в пространстве и все начинает плыть перед глазами. Мы уже не различаем, где дерево, а где его отражение в воде. Трудно понять, откуда льется слабый свет: сверху или снизу. Иногда кажется, что вода, словно свод, нависает над нами сверху, а потом чудится, что вся земля превратилась в воду. Или вдруг принимаешь сноп лучей, пробившийся через узкое оконце в листве, за светящийся колодец, пронизывающий воду. Все кругом – стволы деревьев, ветви, лианы – отражаются в воде под острыми или тупыми углами, и поэтому кажется, что повсюду вокруг какие-то берега, какие-то проходы в чаще и просветы в листве, на самом деле лишь созданные воображением. Все вокруг становится зыбким, множится миражами, которых, кажется, можно коснуться рукой, и от этого во мне растет чувство внутреннего недоумения, полной неуверенности и теряется привычное ощущение реальности. Все равно как если бы вдруг человека заставили долго кружиться на месте, чтобы он не мог ориентироваться, когда его приведут к тайному убежищу. Я спрашиваю себя, представляют ли сами гребцы, какое расстояние мы прошли. И мне становится страшно. Страшно, хотя ничто, казалось бы, мне не угрожает. Остальные, похоже, совершенно спокойны; однако необъяснимый страх, вздымающийся из самых тайников моего существа, заставляет меня дышать глубоко, и все равно воздуха не хватает. В довершение всего теплая, липкая, словно мазь, сырость проникает сквозь одежду, покрывая кожу и волосы, отчего еще невыносимей становится назойливость оводов, москитов и других, безымянных насекомых, которые хозяйничают в воздухе, предвещая неминуемое появление малярийных комаров сразу же с наступлением сумерек. Мне на лоб падает жаба. Я вздрагиваю, отметив, однако, что мне приятно это прохладное прикосновение. Не знай я, что это жаба, я бы с удовольствием удержал в руке ее прохладу и даже, может, прижал бы к вискам. Теперь на каноэ вдруг начинают падать сверху крохотные красные паучки. Склонившиеся к воде ветви оплетены сетью паутины. Лодка движется вперед, а на нее сверху сыплется вязкая сероватая масса – затянутые паутиной высохшие пчелы, остатки щупальцев и крыльев, наполовину высосанные скорлупки, некогда сами бывшие насекомыми. Мы сразу же становимся грязными и липкими. Наши потемневшие от пота рубахи перепачканы тиной, смолой и соками растений. Лица приобретают восковой оттенок. На них успела уже лечь печатью тень сельвы, куда почти не проникают солнечные лучи. Мы вплываем в небольшое, покрытое тиной озерцо, застывшее в покое у подножья желтой скалы, и я вдруг начинаю чувствовать себя пленником, со всех сторон стиснутым стенами. Аделантадо подзывает меня и неподалеку от того места, где мы причалили, показывает на отвратительное зрелище: под шкурой мертвого, уже начавшего разлагаться каймана копошатся стаи зеленых мух. Жужжание, несущееся изнутри падали, то и дело переходит в слащавую жалобу, так что кажется, будто устами дохлого хищника причитает какая-то женщина. Я бросаюсь прочь – сейчас мне нужна Росарио, мне необходимо ее тепло. Мне страшно.
Тени сгущаются в ранние сумерки, и не успели мы разбить лагерь, как наступила ночь. Все улеглись по своим гамакам. А сельва наполняется кваканьем гигантских лягушек. Слышно, как в темноте что-то катится в страхе, что-то скользит и извивается. Откуда-то несутся страшные звуки, словно кто-то дует в фантастический гобой. В глубине ущелья что-то прогрохотало медным хохотом. Кажется, будто тысячи флейт перекликаются на двух нотах сквозь листву. И, словно повсюду, вокруг играют на металлических расческах, вгрызаются пилами в деревья и дуют в губные гармошки под аккомпанемент треска и щелканья сверчков. То вдруг чудится, что прокричал павлин, и тут же раздается бурчание, а через мгновение оно слышится совсем в другой стороне, и при этом не смолкает, лишь чуть утихая на время, какой-то свист. Под нами, прижимаясь к земле, ползают невидимые существа. Какие-то твари ныряют в воде, стучат, трещат, плачут, как дети, ржут с верхушек деревьев и звенят колокольчиками со дна ям. Я оглушен и запуган, меня лихорадит. Но сон побеждает страх, побеждает в тот самый момент, когда я уже готов сдаться, готов закричать и признаться в своем страхе – лишь бы услышать в ответ человеческие голоса. Дневная усталость и нервное напряжение истощили меня вконец.
