В моих ушах еще звучали слова ее лукавой песни, полной намеков на сдержанность, к которой вынуждает нас путешествие, но гребцы уже снова взялись за весла, и мы входим в широкое ущелье, которое – как сообщил мне Аделантадо – пролегает сквозь самое сердце сельвы. Вода, выйдя из берегов насколько хватает глаз, затопила сушу, и лишь кое-где высятся над нею искривленные стволы деревьев, погрузившие в ил свои лианы, словно бросившие якорь корабли. Красно-золотистые стволы других деревьев, исчезнувших под водой, просвечивают сквозь нее, будто миражи. А самые древние – стволы уже умершей сельвы, – побелевшие от времени и больше похожие на мрамор, чем на древесину, возвышаются обелисками, словно венчая затонувший город. За опознаваемыми предметами – родником, бамбуком, безымянными береговыми побегами – скрывалась буйная растительность, переплетающаяся, опутавшая клубок лиан, кустов, вьюнов, колючек, каучуковых деревьев. Порой она разрывала бурую шкуру тапира, искавшего здесь источник, где он мог бы освежиться. Сотни серых цапель, вытянувшись на своих лапах-ходулях, прячут голову под крыло и только иногда, высунув ее, шарят клювами в воде у себя под ногами, пока рассерженный самец не упадет сверху, с неба и не встанет неподвижно рядом. Неожиданно гигантские кроны расцвечиваются всеми цветами радуги: это с гамом прилетела стая попугаев ара и ложится яркими мазками на резкие тени деревьев, под сенью которых живые существа и растения уже миллионы лет ведут борьбу за то, чтобы подняться вверх, по чужим спинам, достичь света и выйти к солнцу. Неестественно вытянувшиеся истощенные пальмы, голые стволы с одним-единственным листом на самом верху, оттого что ствол израсходовал все соки, пробиваясь к свету, – все это проявление не прекращающейся ни на минуту борьбы за место под солнцем, потому что побеждали и царствовали здесь деревья такой необычайной высоты, каких я нигде больше не видел. Оставив внизу, словно на коленях, своих соперников, обессилевших в этой погоне за светом, деревья, поднявшиеся над сельвой, расправляли в открытом небе, где не надо уже биться за пространство, свои переплетающиеся, воздушные и будто нереальные ветви; с этих повисших в пустоте ветвей, напоминая разорванные кружева, свисали прозрачные мхи. Проходили века, и опадали листья, высыхали питавшиеся соком дерева лишаи, гасли жившие на нем орхидеи. Мертвый ствол словно седел и становился твердым, как розовый гранит, но дерево продолжало стоять, одетое величественной и молчаливой наготой своих ветвей, которые теперь, казалось, подчинялись архитектуре кристаллов с ее особой симметрией, внутренним ритмом и равновесием. Омываемое ливнями и неподвижное даже во время бурь дерево стояло еще несколько веков, пока молния наконец не обрушивала его на непрочный и недолговечный мир, расстилавшийся внизу. И тогда этот колосс, живший еще в доисторические времена, валился, разлетаясь на тысячи завывающих щепок и стреляя во все стороны сучьями: валился, расщепленный надвое, и, охваченный небесным огнем, раскалялся на лету, словно желая сокрушить и испепелить все на своем пути. Сотни деревьев гибли при его падении; раздавленные, сбитые, раздробленные, они рушились, таща за собой лианы, которые, разрываясь, взвивались в небо, точно тетивы луков. Дерево оканчивало свои дни на древнем иле сельвы, разворотив землю корнями, настолько мощно переплетенными и огромными, что они, точно гигантский плуг, проводили борозды, соединяя в одно воды двух ранее не встречавшихся потоков, и, появляясь на свет из недр земли, разрушали муравейники и оставляли воронки, в которые тут же, высунув липкие языки и выпустив когти, устремлялись муравьеды.
