Воспользовавшись привалом, который мы сделали в полдень в заросшей бухточке, чтобы дать отдых гребцам и самим размять ноги, Яннес пошел осмотреть русло потока, в котором, как он полагал, могли оказаться алмазы. Но вот уже два часа, как мы кричим, зовем его, а в ответ слышим лишь эхо собственных голосов, возвращенное поворотами илистого ручья. Раздосадованный тем, что приходится ждать, брат Педро бичует тех, кто позволяет ослепить себя блеском камней и драгоценного металла. Я слушаю его с беспокойством, потому что боюсь, как бы не обиделся Аделантадо, которому приписывают открытие баснословно богатого месторождения. Но тот саркастически спрашивает миссионера – и при этом глаза его под лохматыми бровями смеются, – почему же в таком случае столько золота и драгоценных камней сверкает в дарохранительницах Рима. «Потому что справедливо, – отвечает брат Педро, – чтобы самое прекрасное из всего, что сотворено создателем, украшало самого творца». И тут же принимается доказывать, что роскошное убранство алтаря обязывает самого служителя к скромности; при этом он резко обрушивается на приходских священников, называя их новыми торговцами индульгенциями, которые думают лишь о том, как бы получить должность нунция, и сладкоголосыми проповедниками. «Вечное соперничество между кавалерией и пехотой», – смеется Аделантадо. «Должно быть, – думается мне, – некоторые священники, живущие в городах, кажутся бездельниками, если не сказать хуже, этому отшельнику, вот уже сорок лет проповедующему слово божие в сельве». И, желая сделать приятное брату Педро, поддержать его, я вспоминаю недостойных священнослужителей и торгующих в храмах.
