Но что меня больше всего здесь поражало, так это не поддающаяся никакому воображению безграничная обманчивость девственной природы. Здесь все кажется не тем, чем было на самом деле, создавая мир видимостей, скрывающих реальность и ставящих под сомнение реально существующее. Кайманы, залегшие в низинах затопленной сельвы, выжидающе раскрывшие пасть, похожи на гнилые стволы, заросшие лишаем. Лианы кажутся змеями, а настоящие змеи – лианами, если, конечно, их кожу не украшает узор, подобный узору ценной древесины, или пятна, словно глазки на крыльях бабочки, или чешуйки, вроде чешуек ананаса, или просто коралловые кольца. Водяные растения спрессовались в густой ковер и, скрывая струящуюся под ним воду, притворяются растительностью, покрывающей твердую почву. Кора, упавшая с деревьев, очень скоро становится похожей на лавровый лист в солениях, а грибы напоминают медные слитки, припорошенные серой. Хамелеон притворяется веткой дерева, лазоревым камнем и очень похож на свинец, покрытый желтыми разводами, – очевидно, в подражание солнечным пятнам, пробивающимся сквозь листву, которая никогда не пропускает прямых лучей солнца. Сельва – мир обмана, притворства и двуличия. Все здесь – маскировка, западня, подделка и метаморфоза. Это мир ящериц-огурцов, ежей-каштанов, куколок-сороконожек, личинок цвета моркови и электрических скатов, поражающих из своей засады в зарослях. Когда мы приближаемся к берегу, наши лодки обдает волной прохлады, идущей из самой глубины нависающих над нами темных кущ. Но стоит остановиться на несколько секунд, как оказывается, что эта прохладная волна на самом деле туча насекомых, которые тут же облепляют нас. Повсюду, куда ни взглянешь, цветы, однако тон их почти всегда обманчив, потому что свежие листья и лепестки на одном и том же цветке всегда соседствуют с уже отжившими и гнилыми. Повсюду, казалось бы, плоды, но их округлость и спелость тоже обманчивы, потому что глянцевитость на самом деле оказывается скользкой, бархатистость – зловонной, а сам плод – всего-навсего капканом, хватающим насекомых, как те цветы, лепестки которых покрыты липким соком, или пятнистый кактус, который, уцепившись за пядь земли, поднимает вверх чашечку цветка, усыпанную шафранового цвета пыльцой. И поэтому орхидея, которую мне случается увидеть в вышине, над зарослями бамбука, еще выше, чем йопо, кажется мне такой же нереальной, такой же недосягаемой, как эдельвейс, растущий на самой отвесной альпийской круче. Не все деревья зеленые; вставшая по берегам стена растений то расцвечивается амарантами, то загорается желтизной ежевичных кустов. Даже небо здесь часто лжет, когда, отражая свою высь в зеркале лагун, неподвижном и тяжелом, словно ртуть, оно будто само погружается в лазурную бездну. Лишь птицы всегда остаются птицами: их, облаченных в яркие перья, ни с чем не спутаешь. Не лгут и цапли, вопросительно изогнув дуги своих шей и испуганно ероша перья при тревожных криках вожака. Не лжет и зимородок в своей пурпурной шапочке – такой хрупкий и крохотный в этом страшном мире, что само его присутствие здесь, равно как и чудесное пение колибри, представляется чудом. Не лгут в этом безграничном мире миражей, притворства и причудливого переплетения лиан и веселые обезьяны, которые сотрясают кроны прыжками и занимаются непристойностями, строя гримасы, словно большие дети о пяти руках. К тому же – будто мало чудес в гуще сельвы – вверху открывается новый и неведомый мне дотоле мир облаков; облаков, не похожих на обычные, присущих именно этим краям и потому неведомых теперешним людям; облаков, которые и по сей день сгущаются над сыростью необозримой сельвы; облаков, таких же тяжелых от влаги, как и в первые дни творения; облаков, будто сложенных из изъеденного временем мрамора, словно вырастающих из самой сельвы и уходящих в бескрайнюю высь; облаков неподвижных, величественных и обретающих форму подобно тому, как начинает обретать глина форму амфоры на гончарном кругу. Они стоят почти всегда далеко друг от друга, словно застыв в пространстве, будто выстроенные там в незапамятные времена и с тех пор не менявшиеся, – с тех самых пор, когда были они свидетелями того, как вода отделилась от суши и первые реки потекли в моря.
