Из ста человек им удалось набрать всего около тридцати, в ихчисле был и Тонконогов. Через полчаса мы уже были у командира полка. Нас допросили еще раз. Мы с Тонконоговым держалисьтак, будто не знали друг друга, но в то же время пытались сделатьтак, чтобы в случае распределения мы оба попали бы в один отряд. Поэтому мы старались держаться поближе друг к другу, насдаже допросили вместе, до этого двадцать человек были распределены в батальон, и командир тут же забрал их с собой. Потомпоговорили с нами и сказали начальнику батальона, чтобы онвзял нас к себе. Начальник батальона и комиссар сначала провелис нами агитацию, а потом ознакомили нас с обстановкой. «У насне хватает командного состава, – сказал комиссар. – Если в первомбою вы проявите себя, потом подумаем о том, чтобы дать вампод командование отряды.» Мы все кивали головой.
– Я кавалерийский офицер, был контужен на фронте и получилранение ноги, поэтому мне будет трудно служить в пехоте, – сказал я.
– Придумаем что-нибудь. Главное честно служить Красной Армии.
Через час мы уже находились в окопе на передней линии восточного фронта, далеко от города, у села Петропавловка, на берегу Волги. Чем дальше мы уходили от завода, с которого нас увели, тем больше сжималось мое сердце. Я страшно переживал, представляя себе, в каком состоянии могла быть Тамара. Но я знал, чтонадо было набраться терпения, в меня вселяли силу мысли о том, что все равно, настанет подходящий для меня момент. Я не терял надежды.
Несколько раз прозвучала фамилия Каппель. Оказалось, что львиная доля заслуги в деле взятия Казани принадлежала именно ему. За одну неделю я получил уйму информации о нем. В Красной Армии так много не говорили бы о белогвардейском офицере, если бы он, действительно, не сделал чего-нибудь запоминающегося. Как оказалось, его штаб находился в Самаре, но он со своей бригадой постоянно появлялся именно там, где его не ждали, и где тяжелее всего обстояли дела у белых. О нем рассказывали легенды, и те из них, которые мне удалось услышать краем уха, не должны были быть совсем безосновательными. Оказывается, красные и сейчас ждали его атаки, так как последние дни усиленно готовились вернуть Казань. Командиры знали, что в Симбирске велись ожесточенные бои с корпусом Тухачевского, но все же думали, что если боевые действия начнутся здесь, то Капель тоже появится тут же. Среди красноармейцев это сеяло своего рода панику.
Каждый день, с новобранцами батальона проводили агитацию по поводу того, какое счастье самоотверженно бороться и героически умереть за угнетенный народ. Комиссар столько говорил об этом, что всем изрядно надоел, и даже вызвал ненависть к себе. И без того насильно собранные добровольцы теряли всякий настрой после агитации человека, к которому не испытывали ни капли уважения. Не говоря уже о его ораторских способностях. Если их поменять местами, и вместо него, например, поставить агитатором Тонконогова, то этот сам повесился быс радостью дня через два. Несмотря на наше такое отношение, мы никак не проявляли нашего нежелания воевать. Наоборот, раз так было нужно, мы даже последовали его демагогии. И как это все называется? – Конечно же, лицемерием. Никто этого не отрицает! Но кто может осудить человека за это, если ему надо спасать свою семью? На что только не пойдешь в такой ситуации. Ведь в данном случае это лицемерие можно считать элементом борьбы. Честно говоря, тогда я не воспринимал ни красных ни белых, не считал их ни врагами, ни друзьями. Но после того, что с нами сделал Троцкий, я был в обиде на всю большевистскую партию и ее сторонников, в моем лице они обрели настоящего врага.
Спустя десять дней после того, как нас зачислили в батальон, и отправили на передний край, нам зачитали приказ № 18 военного комиссара Троцкого: «Если какая-нибудь часть своевольно отступит назад, то в первую очередь будет расстрелян комиссар, во вторую – командир части, а отважные воины будут награждены и переведены на пост командира.» Объявили нам и о том, что отступление будет рассматриваться как дезертирство, поэтому заградительный отряд, стоявший за нами, откроет огонь без предупрежденияи расстреляет нас, как беглецов.
Юрий Юрьевич посмотрел на меня. Нам стало ясно, что мы оказались в ловушке, и были обречены на смерть, Нам надо было что-то придумать до возобновления боевых действий, которого можно было ожидать каждый день.
Революция и переворот сменяли одну тиранию другой, неопровержимым доказательством этого было положение, в котором мы оказались. Я не хотел стать жертвой какой бы то ни было тирании, ни белой, ни красной. Но все же надежду на то, что мы останемся в живых, я, почему-то, возлагал на белых, особенно после того, как услышал о Каппеле.
Внизу, слева от нас, протекала Волга. Части пятой армии занимали несколько десятков верст по берегу реки и дугой охватывали Свияжск. Через неделю наш батальон двинули еще ближе к реке, так как призрак Каппеля не давал красным покоя. На днях они ожидали появления его флотилии и высадки десанта.
